Роберт Хайнлайн 
Марсианка Подкейн. Гражданин Галактики

предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=33813433
«Роберт Хайнлайн Марсианка Подкейн Гражданин Галактики»: 2018
ISBN 978-5-389-14957-1
Аннотация

В романе, открывающем этот том классика мировой фантастики, рассказана история Подкейн Фрайз, гражданина Марсианской Республики, девочки, отправившейся со своим братом Кларком и дядей Томом в путешествие на Землю транзитом через Венеру – путешествие вполне предсказуемое, но завершившееся с непредсказуемым результатом. Второй роман («Гражданин Галактики») повествует о жизни Торби, земного мальчика, в раннем детстве похищенного космическими работорговцами, но сбросившего невольничьи оковы и проложившего себе дорогу к звездам.
И тот и другой роман публикуются в новой редакции.

Роберт Хайнлайн
Марсианка Подкейн
Гражданин Галактики

Robert A. Heinlein
PODKAYNE OF MARS
Copyright © 1962, 1963 by Robert A. Heinlein, 1990 by Virginia
Heinlein, copyright assigned 2003 to The Robert A. &amp; Virginia Heinlein Prize Trust
CITIZEN OF THE GALAXY
Copyright © 1957 by Robert A. Heinlein
All rights reserved

Серия «Звезды мировой фантастики»
Издательство выражает благодарность С. В. Голд (swgold) за активную помощь при подготовке книги.

© С. Барсов, перевод, 2018
© А. Шаров (наследники), перевод, 2018
© С. В. Голд, предисловие, послесловие, 2018
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2018
Издательство АЗБУКА®

* * *

Конец эпохи деколонизации

Сепаратистские настроения на колонизованных планетах, вызванные недальновидной политикой земной администрации, вылились в 70-х годах в вооруженные восстания и парад суверенитетов – Луна, Венера и Марс освободились от земного влияния и пошли в будущее собственным путем. Это на долгие годы прервало регулярные космические сообщения и затормозило освоение Солнечной системы.
Прошли годы, и центробежные силы стали затухать. В колониях выросло новое поколение, не участвовавшее в боевых действиях и не сталкивавшееся с земной политикой. В его глазах колыбель человечества уже не была империей зла – Земля стала еще одной чужой планетой, любопытной, экзотической, но не несущей угрозы. С годами изменились и взгляды старшего поколения, насущные экономические, технологические и демографические потребности постепенно разъедали изоляционизм, вынуждая колонистов делать то одну, то другую уступку. Ну а непрерывный приток добровольных эмигрантов незаметно разбавлял население колоний выходцами с Земли, у которых не было особых причин ненавидеть материнскую планету, – вместе с ними колонии импортировали не только рабочие руки и свежий генетический материал, но и бесчисленные родственные и дружеские связи. Для этих людей Земля долгие годы оставалась родиной и покинутым домом, а не оппонентом в малопонятном политическом противостоянии.
Однако симпатии (или даже нейтральное отношение к материнской планете) никак не устраивали политических лидеров колоний, они зафиксировали отношения с бывшей метрополией трехсторонним договором, позволяющим Венере и Марсу противостоять земной гегемонии и по возможности заморозить экономическое и политическое проникновение Земли на минимально допустимом уровне.
Впрочем, в начале следующего столетия этот барьер начал противоречить не только внутренним потребностям колоний, но и потребности человечества в целом. Зона Фронтира смещалась все дальше в космическое пространство, и три планеты вот-вот должны были превратиться из окраин человеческой цивилизации в ее глубинку. Суверенитеты объективно мешали экспансии – перед прыжком к звездам цивилизация должна была сгруппироваться и объединить ресурсы всей Системы.
Марс изначально был и оставался слабейшим звеном среди бывших колоний. В отличие от Венеры, экономическую независимость которой обеспечивали урановые голконды и эльдорадо, и Луны, ставшей безальтернативным космическим перевалочным пунктом и одновременно поставщиком продовольствия, Марс не мог похвастаться ни природными, ни геологическими богатствами. Предыдущая марсианская цивилизация полностью истощила ресурсы планеты, а терраформирование поглотило скудный бюджет Марсополиса на десятилетия вперед. Почти столетие земная колония, по сути, паразитировала на обломках древней цивилизации, пыталась конвертировать марсианские технологии в человеческое производство и превратить древние руины в туристические аттракционы. Среди планет Солнечной системы Марс был обречен занимать положение бедного родственника. Изменить ситуацию могли только радикальные перемены – более тесная конфедерация с бывшими колониями, превращавшая их в полноценный экономический и политический союз, или выход из рамок договора и коалиция с Землей.
Попытки обсуждения второго пути в марсианских политических кругах немедленно встречали в штыки бывшие революционеры. Они все еще помнили времена земного правления и понимали, что этот путь аннулирует результаты Революции. Первый вариант, создание из бывших колоний зародыша нового государственного образования, тоже мало кого устраивал. Он означал ослабление суверенитета, снижение таможенных барьеров и приход на рынок иностранных конкурентов. Для людей, некогда поднявших знамя сепаратизма, эти перемены также были чересчур радикальными. В определенном смысле марсианский парламент сплошь населяли «ястребы» – при полном отсутствии «голубей», и разница между ними была только в том, когда и кого клевать.
Бывшие революционеры, в свое время утвердившие следом за Декларацией независимости Дуэльный кодекс как одну из базовых норм социальной жизни, постепенно сформировали в парламенте непримиримые фракции, и в начале XXII века вопрос стоял только в том, когда и где прольется первая кровь.
До объединения планет Солнечной системы под властью императора и начала формирования Терранской Гегемонии оставалось немногим более ста лет.
В конечном итоге бывшие колонии были вынуждены поступиться частью суверенитета ради объединенного рывка к звездам. Потомки марсианских колонистов отправились осваивать новые миры, унося с собой память о завоеванной свободе. Но демографическое давление вышвырнуло в космос куда больше людей совсем иного сорта – они происходили из древних депрессивных регионов и несли с собой дремучие суеверия, вековые предрассудки и, главное, – умение подчиняться обстоятельствам. Центробежные силы вновь приходили в движение и порождали новых сепаратистов. В изолированных космических анклавах они изобретали или воспроизводили самые причудливые социальные конструкции. Затем история человечества начинала следующий поворот, и десятилетия изоляции сменялись периодами активных контактов. На просторах космоса сталкивались культуры, идеологии и экономические системы – и тогда за дело брались генералы, политики и герои. Люди, вознесенные ходом истории или растертые ею в порошок. Жернова истории вращаются неумолимо, и самое ужасное то, что в них попадают не только генералы, политики или герои, но и обыкновенные дети. И ничего с этим поделать нельзя, потому что перед лицом истории все равны – взрослые и дети, колоны и колонисты.

С. В. Голд 

Марсианка Подкейн
Ее жизнь и время

Гейл и Астрид

Глава 1

Всю жизнь я мечтала слетать на Землю. Не жить там, конечно, а просто посмотреть. Всем известно: Терра – чудесное место для всяких-разных экскурсий, но не для того, чтобы там жить. Для людей она не очень-то подходит.
Лично я не верю, будто человечество произошло с Земли. Ну, то есть можно ли полагаться на доказательства в виде пары фунтов древних костей и мнения кучки антропологов, которые между собой-то не могут договориться, если вся эта чушь элементарно противоречит здравому смыслу?
Сами посудите: сила тяжести на Терре явно велика для человека и, как известно, вызывает плоскостопие, грыжи и сердечную недостаточность. Солнечная радиация на Терре моментально валит с ног незащищенного человека – вы когда-нибудь слышали о живых существах, которым требуется защита от их якобы естественной среды обитания, чтобы она их не угробила? А уж земная экология…
Ерунда все это. Мы, люди, просто не могли  зародиться на Земле, да и на Марсе, признаться, тоже, хотя нынешний Марс ближе к идеалу, чем прочие планеты Системы. Может быть, нашей прародиной была погибшая планета? Но моя родина – Марс; я всегда буду помнить его и всегда буду на него возвращаться, куда бы меня ни забросило. А я собираюсь далеко, очень далеко.
Но сперва я хочу слетать на Землю – посмотреть, как, во имя всех святых, восемь миллиардов людей могут жить буквально друг на друге (половина Терры малопригодна для проживания). Но больше всего я хочу увидеть океан… с безопасного расстояния. Океан – это что-то невероятно фантастическое. Меня в дрожь бросает, как пытаюсь представить. Все это невообразимое количество воды, и никаких берегов. И такая глубина, что, если упасть в воду, она покроет тебя с головой. Невероятно!
И теперь мы туда отправляемся!
Наверное, пора уже представить нас, семейство Фрайз, я имею в виду. Меня зовут Подкейн Фрайз, для друзей – просто Подди. Если хотите, можем подружиться. Пол – женский, возраст – юный; сейчас мне чуть больше восьми лет. Как говорит дядя Том, до всяких глупостей уже доросла, а до замужества еще нет. Все верно, ведь марсианская гражданка может подписать неограниченный брачный контракт без согласия опекуна в свой девятый день рождения. Мой рост без каблуков – 157 сантиметров, вес – 49 килограммов. «Пять футов, два дюйма и голубые глаза», как зовет меня Па. Он историк и романтик, а вот я совсем не романтичная; когда мне исполнится девять лет, я не буду спешить с браком, даже ограниченным. У меня другие планы.
Я вовсе не против замужества и не думаю, что у меня будут проблемы с тем, чтобы подцепить мужчину, какого захочу. В этих записках можно быть откровенной – зачем скромничать, если никто их не прочтет, пока я не стану старой и знаменитой, а до тех пор я десять раз успею переписать все набело. Но я все-таки подстраховываюсь: пишу по-английски старомарсианским шрифтом. Па мог бы разгадать этот шифр, но он никогда не тронет моих бумаг без разрешения. Он умница и не опекает меня по мелочам. А вот мой братец Кларк вполне может сунуть сюда нос. К счастью, он считает английский мертвым языком и, уж конечно, не станет забивать мозги старомарсианским письмом.
Может, вам попадалась такая книга: «Одиннадцать лет. Адаптационный кризис переходного возраста у мальчиков». Я прочла ее в надежде, что она поможет совладать с братцем. Кларку всего шесть, но книга-то написана на Земле, и «одиннадцать» в заголовке – это земные годы. Если вы возьмете его реальный возраст и умножите на переводной коэффициент 1,8808, то увидите, что моему братцу ровно одиннадцать земных лет-недомерков.
Эта книга мне мало чем помогла. Автор рассуждал о «смягчении перехода в социальную группу», а Кларк, похоже, пока не собирается присоединяться не только к группам, но и ко всему роду человеческому. Он, скорее, выдумает способ разнести Вселенную вдребезги, чтобы полюбоваться взрывом. Поскольку отвечать за него приходится мне, а его ай-кью – 160 (против моих 145), нетрудно догадаться, что мне приходится использовать все свои преимущества, зрелость и старшинство, на полную катушку. Пока что я вывела для себя правило: «Всегда будь начеку и никаких компромиссов». И обращаюсь с Кларком соответственно.
Но вернемся ко мне. Если смотреть по родословной, я – колониальная полукровка, но во внешности у меня доминирует шведская кровь с пикантной капелькой полинезийской и азиатской. У меня довольно длинные ноги, окружность талии – 43 сантиметра, а груди – 90, причем, будьте уверены, это не только грудная клетка (хотя мы, потомки первых колонистов, склонны к гипертрофии легких), осталось место и для расцветающих вторичных половых признаков. Добавлю, что я натуральная блондинка с вьющимися волосами и я – симпатичная. Не красавица – Пракситель не взглянул бы на меня второй раз, – но настоящая красота отпугивает людей или делает их совершенно неуправляемыми, а вот симпатичная внешность – качество ценное, если с умом ею пользоваться.
Еще года два назад я горевала, что не родилась мужчиной (ввиду моих амбиций), но потом сообразила, что все это глупости и жалеть об этом – все равно что мечтать о крыльях за спиной. Как говорит мама, работать надо с тем, что есть под руками… И я нашла, что мои подручные материалы вполне меня устраивают. Я почувствовала, что мне нравится  быть женщиной: гормональный баланс у меня в порядке, я вполне приспособлена к среде, а она – ко мне. Я довольно умна, но не кичусь этим, у меня большой рот и курносый нос. Когда мне нужно выглядеть сконфуженной, я его морщу, и мужчины, как правило, тут же бросаются мне на помощь, особенно те, кто вдвое старше. Образно говоря, баллистическую траекторию лучше всего рассчитывать не на пальцах.
Такова я, Подди Фрайз, свободный гражданин Марса, женщина, в будущем – пилот, а потом – командир исследователей глубокого космоса. Ищите мое имя на первых полосах.
Мама в два раза меня красивей и выше, чем я когда-либо вырасту, она вообще как Валькирия, которая вот-вот ускачет на небо. Ее лицензия главного инженера по строительству наземных и орбитальных тяжелых конструкций действительна во всей Системе, а за участие в перестройке Фобоса и Деймоса маму наградили медалью Гувера с инкрустацией и офицерским Крестом Христианского ордена. Но она нечто большее, чем обычный технарь с длинными волосами. У нее есть светские манеры, которые она легко может варьировать в пределах от чарующей дружелюбности до леденящей неприступности, смотря по обстоятельствам. У нее куча почетных дипломов, и время от времени она публикует маленькие шедевры, вроде «Принципы проектирования связанных многослойных структур под давлением с учетом радиационного воздействия».
Работа часто отрывает маму от дома, и мне волей-неволей приходится опекать братца. Я утешаюсь тем, что для меня это хорошая практика: как же я буду заправлять космическим кораблем, если не смогу приручить шестилетнего дикаря. Мама говорит, что начальник, который лупит подчиненных по голове гаечным ключом, видимо, занят не своим делом, поэтому я пытаюсь управляться с нашим юным нигилистом, не прибегая к силе. Кроме того, вразумлять Кларка силой довольно затруднительно – весит он не меньше меня и при этом не брезгует грязными приемами.
Мы с Кларком появились на свет именно из-за маминой работы на Деймосе. Она твердо решила закончить строительство в срок, а папа, выпускник Арес-университета и гуггенхаймовский стипендиат, с еще большим упорством дрался за каждый камешек древних марсианских строений, и ему было наплевать на строительство и его сроки. Папа с мамой так враждовали, что вскоре уже не могли жить друг без друга. В конце концов они поженились, а потом пошли дети.
Па и мама – это Джек Спратт и его жена: его интересует прошлое, а ее – будущее; она ведь сама его строит. У Па есть звание профессора земной истории университета Ван Лун, но его настоящая любовь – история Марса, особенно то, что было пятьдесят миллионов лет назад. Но не подумайте, Па не какой-нибудь засушенный книжный червь, занятый только высокими материями. Ему еще не было моих лет, а он уже сражался за Революцию и потерял руку во время ночного штурма здания Компании. Но и с одной рукой он стреляет без промаха.
И наконец, последний член нашего семейства – дядя Том, брат моего деда по отцовской линии. Сам себя он называет нахлебником. Действительно, за работой его увидишь не часто, но ведь он состарился еще до моего рождения. Как и папа, он ветеран Революции, бывший главнокомандующий Марсианского легиона, а сейчас он сенатор Республики с особыми полномочиями. Но похоже, он отошел и от политики, и от легиона, и от работы в выборных органах. Вместо этого дядя ошивается в Клубе лосей, где играет в пинокль с другими реликтами славного прошлого. Пожалуй, из нашей семьи он мне ближе всех: он не такой целеустремленный, как мои родители, и не так занят; у него всегда есть время поболтать со мной. К тому же в его характере есть черта, отмеченная печатью первородного греха, благодаря чему он с сочувствием относится к моим проблемам. Правда, он говорит, что в моем характере есть эта же черта, причем гораздо шире, чем у него. Ну, тут я останусь при своем мнении.
Вот такая у меня семья, и все мы собираемся слетать на Землю. Ой, я забыла еще троих детей. Но они, пожалуй, не считаются, то-то я о них и не вспомнила. Когда папа с мамой поженились, совет ДЭГ (демография, экология, генетика) дал им разрешение на пятерых детей. Им разрешили бы и семерых, если бы они попросили. Как нетрудно догадаться, мои родители весьма высоко котируются среди прочих граждан, даже среди колонистов нашей планеты, которые происходят из самых отборных, самых рафинированных семей или сами такие семьи основали.
Но мама твердо заявила совету, что пятеро детей – максимум, на больше у нее времени не хватит, и родила всех нас в самые сжатые сроки. При этом она работала в бюро планетной инженерии, чтобы не умереть со скуки. А потом заморозила одного за другим всех своих детишек, так быстро, как только было можно. Всех, кроме меня, потому что я была первенцем. Кларк два года провел при глубоком минусе, а то был бы моим ровесником. Конечно, время гибернации не считается: официально Кларк родился в тот день, когда его разморозили. Помню, я страшно ревновала. Мама тогда вернулась с разведки Юноны и сразу же занялась Кларком, а мне это казалось ужасной несправедливостью.
Тогда дядя Том мне очень обстоятельно объяснил нашу ситуацию – я часы просиживала у него на коленях, – и с тех пор я не ревную к Кларку, а просто отношусь к нему настороженно.
Так что под зданием яслей в Марсополисе дожидаются своего часа Гамма, Дельта и Эпсилон. Вернувшись с Земли, мы разморозим кого-то из них и дадим настоящее имя. Мама хочет разом ревитализовать Гамму и Эпсилон и воспитывать, как двойняшек (они девочки), а мальчика Дельту запустить не раньше, чем девочки научатся помогать по дому. Папа же говорит, что это несправедливо: Дельта имеет все права быть старше Эпсилон по естественному праву первородства. А мама отвечает, что это – благоговение перед прецедентом и недурно бы папе оставлять эти пережитки прошлого в кампусе, а не тащить домой.
Папа говорит, что у мамы нет ни капли сентиментальности, а мама соглашается и говорит, что чувства только мешают решению задач, требующих рационального подхода.
«Ладно, тогда будем рациональны, – говорит Па. – Старшие сестры или подавят личность мальчика, или вконец его избалуют».
Мама называет папину гипотезу ненаучной и необоснованной. Па говорит, что она собирается увильнуть от своих обязанностей, подменив воспитание серийным производством, и мама радостно соглашается с этим, а потом спрашивает, почему бы не применять в семейной жизни апробированные технологические принципы?
Па оставляет вопрос висеть в воздухе. Он кивает маме задумчиво, мол, две маленькие, одинаково одетые девочки – это было бы симпатично… Назвать их надо будет Маргарет и Маргаритой, а в домашнем обиходе звать Пэг и Мэг. Кларк тогда шепнул мне: «Зачем их вообще размораживать? Не лучше ли забраться туда ночью и открыть вентили, типа такой несчастный случай?»
Я велела ему прополоскать рот синильной кислотой и посоветовала не говорить ничего такого при папочке. Представляю, какую трепку задал бы ему папочка. Хоть он и историк, но строго следует самым новым, самым прогрессивным теориям детской психологии: всякий раз, когда нужно, чтобы урок не забылся, он закрепляет информацию в коре больших полушарий при помощи болевых ощущений. «Пожалеешь розгу – испортишь ребенка», – говорит он.
Я с величайшей готовностью усваиваю новые навыки. Очень рано я научилась предвидеть неприятные случайности и избегать приложения к себе папочкиной педагогики вкупе с его рукой. Другое дело – Кларк: если его не треснуть дубинкой, он и внимания на вас не обратит.
В общем, дело идет к тому, что скоро у нас будут сестрички-двойняшки. Но меня это не колышет – для девушки моих лет вполне достаточно одной подростковой травмы в виде братца Кларка. Когда они вырастут настолько, чтобы досаждать мне, я уже буду довольно далеко.

Интерлюдия

Привет, Под!
Ты, значит, возомнила, что я не смогу прочесть твои закорючки? Много ты обо мне знаешь! Так вот, Подди (о, простите, я хотел сказать – капитан Подкейн Фрайз, Славный Разведчик Дальнего Космоса, Повелительница Мужчин)… так вот, дорогая капитан Подди, надо думать, ты никогда этого не прочтешь – тебе и в голову не придет, что я разгадал твой «шифр» и пишу комментарий на широких полях твоего мемуара.
К твоему сведению, дорогая сестрица, я читаю на старом энглише не хуже, чем на орто Системы. Не так уж это трудно. Я его выучил, когда обнаружил, что миллионы интересных книг, которые я хотел прочитать, никогда с него не переводились. Свои таланты я предпочел держать в рукаве: так оно спокойнее, а то кто-нибудь непременно запретит тебе заниматься любимым делом. Старшая сестра, например.
Подумать только, простую подстановку ты величаешь «шифром»! Если бы ты, Подди, взаправду умела писать на старомарсианском, это задержало бы меня немного дольше. Но ты не умеешь! Бог мой, ведь даже Па не может свободно на нем писать, а уж он-то знает о старомарсианском больше, чем кто-либо в Системе.
А вот мой шифр тебе нипочем не разгадать – у меня его попросту нет.
Попробуй-ка взглянуть на эту страничку в ультрафиолете, под кварцевой лампой например.

Глава 2

О, это неописуемо!
Грязь в ушах и заусенцы! Платье наизнанку! Убиться об стенку!
МЫ НИКУДА НЕ ЛЕТИМ!
Сперва я подумала, что это новая грязная выходка моего хитроумного братца, но вскоре поняла, что обвинить его будет невозможно. (Спасибо хоть на этом.) Тут мало лелеять коварные планы, нужно вдобавок придумать и тайно построить машину времени. Конечно, Кларк и ее бы тишком построил, если бы смог… Хотя, с тех пор как он перенастроил робота-слугу, я уже ни в чем не уверена. Тот подавал Кларку по ночам невообразимые блюда и записывал их на мой кодовый номер. При этом было установлено, что гарантийную пломбу на контрольном блоке никто не трогал.
Никто и никогда не узнает, как Кларк умудрился все это провернуть. Компания готова была все простить и даже выплатить некий бонус наличкой, если он согласится – если соизволит! – рассказать, каким образом он совратил с пути истинного их стопроцентно надежную машину. Но Кларк только смотрел в пустоту и упорно молчал. Так что оставались лишь косвенные доказательства его вины, хотя любой, кто знает нас с братом (Па и мама, например), присягнет, что я просто не способна заказать мороженое с засахаренными леденцами под соусом «голландез» или… нет, лучше не вспоминать, а то стошнит. А вот Кларк метелит все, что не способно схарчить его самого, это все знают.
Но даже это психологическое доказательство никого бы не убедило, если бы, по счастью, записи в памяти робота не доказывали мое алиби: во время этих непристойных застолий я гостила у друзей в Большом Сырте, за тысячу километров от дома. Ну да что там вспоминать. Ни одной девушке не пожелаю такого подарка – Сумасшедшего Гения, вселившегося в младшего братца. Лучше пусть он будет тупым, вялым и не совсем нормальным созданием, пусть тихо сидит перед экраном видео и глазеет с открытым ртом на ковбойскую классику, не рассуждая, откуда берутся эти чудесные картинки.
Ну вот, опять меня увело от главного в этой трагической истории.
У нас не будет двойняшек.
У нас уже есть тройня.
Гамма, Дельта и Эпсилон, которые на протяжении всей моей прежней жизни были просто темами для разговора, теперь превратились в Грейс, Дункана и Элспет во крещении и, что хуже всего, во плоти. Если, конечно, Па опять не передумает до окончательной регистрации, а то у них уже было по три имени. Да что там имена!.. Главное, что они уже здесь, и для них к нашему дому пришлось приварить детскую. Три беспомощных недоделанных человечка – кожа у них розовая, как у канального червя, – и все почти одинаковые. Ручки-ножки дергаются, глазки не фокусируются, и сколько их ни мой, от них всегда тошнотворно пахнет кислым молоком, и этот запах проникает в каждую комнату. С одного конца от них исходят скрипучие звуки – так они индуцируют друг друга, а о том, что говорится на другом конце, лучше не вспоминать за столом. (Не помню момента, чтобы они все трое были сухими одновременно.)
И все же, несомненно, что-то исходит от этих маленьких созданий. Я бы легко могла полюбить их, если бы они не стали причиной моей трагедии. Уверена, Дункан уже начинает меня узнавать.

Но если я только начинаю мириться с их присутствием, то мамино отношение вернее всего определить как торжество атавистических инстинктов. Ее профессиональные журналы скапливаются непрочитанными, глаза у нее сияют, как у мадонны, она даже стала как-то шире и ниже ростом, и все это за какую-то неделю.
А это, значит, во-первых, ни с малышами, ни без оных ни на какую Землю она на полетит.
Во-вторых, Па без нее тоже не полетит; на эту тему они с Кларком крупно поговорили.
В-третьих, без них и мы, то есть Кларк и я, никуда не полетим. Я-то вполне могла бы путешествовать самостоятельно. (Па согласен считать меня «молодой особой», физически и юридически, несмотря на то что до моего девятого дня рождения еще несколько месяцев.) Но все это только в теории – потому что меня не считают достаточно взрослой, чтобы взвалить на меня полную ответственность за братца. Не уверена, что мне этого хочется. Если нам случится быть за миллионы километров от родителей, я бы хотела иметь под рукой что-нибудь не менее убедительное, чем моргенштерн, например. К тому же Па справедлив до абсурда: путешествие обещалось нам обоим, и он слышать не хочет о том, что полетит кто-то один из нас.
Конечно, справедливость – лучшая из родительских добродетелей, но в этом случае я бы, так уж и быть, смирилась с тем, что меня балуют и портят.
В общем, я уверена, что у Кларка нет припрятанной в шкафу машины времени, и вот почему: это невероятное совпадение, эта нелепая идиотская катастрофа ударила по нему не слабее, чем по мне.
Как же это случилось? Подсаживайтесь поближе, расскажу. Еще месяц назад, когда мы обсуждали, как полетим на Землю, все уже свершилось и только ждало часа, чтобы заорать нам в уши. Дело обстоит так: тысячи новорожденных младенцев дожидаются в яслях Марсополиса, когда родители удосужатся заняться милыми крошками. Ждут они в абсолютной безопасности, при температуре чуть выше абсолютного ноля.
Говорят (и я этому верю), что яслям нипочем даже прямое попадание ядерной бомбы. Лет через тысячу спасатели разберут развалины и найдут резервуары и действующую аппаратуру, которая морозила младенцев все это время с точностью до сотых долей градуса.
Поэтому мы, люди Марса (не «марсиане», заметьте себе; те – негуманоиды и почти все вымерли), как правило, рано вступаем в брак, заводим положенное число детей и откладываем их до лучших дней, когда появятся время и деньги для воспитания. Вот так мы обходим противоречие, которое портило жизнь людям Терры еще со времен промышленной революции, – между возрастом, оптимальным для биологического воспроизводства, и годами, когда социальное положение родителей позволяет дать потомству наилучшие обеспечение и воспитание.
Именно так поступила лет десять назад чета Брайз. Когда они поженились, ей только-только исполнилось девять лет, а ему – чуть больше десяти. Он учился на пилота, она слушала какой-то курс в Арес-университете.
Они подали заявку на троих детей, получили разрешение, сделали их и отложили до лучших дней. А сами продолжали учиться. Очень разумно.
Шли годы. Он летал пилотом, потом капитаном, а она сперва вела документацию на его корабле, а потом дослужилась до суперкарго; короче говоря, идиллия. Для тех, кто комплектует экипажи космических линий, супружеские пары – идеальный вариант.
Так вот, капитан Брайз и его миссис, отслужив свои десять с половиной (двадцать земных) лет, вышли в отставку с пенсией в половину жалованья и сразу же по радио распорядились раскупорить всех троих малышей.
Радиограмму в яслях получили, отстучали подтверждение и приступили к делу. Через пять недель счастливая чета получила своих крошек и вступила во вторую фазу семейной идиллии.
Это они так думали…
Но в ясли они сдали двоих мальчиков и девочку.
А получили двух девочек и мальчика – наших.
Невероятно, но факт: они обнаружили это только через неделю. Я готова согласиться с тем, что в таком возрасте разница между совершенно новеньким младенцем-мальчиком и совершенно новенькой девочкой пренебрежительно мала. Но все же она есть. По-видимому, все произошло оттого, что у них было слишком много помощников: мамаша, свекровь, временная няня, добрая соседка, да тут еще масса забот, в общем, маловероятно, чтобы в эту первую неделю кто-то из этих помощников купал всех троих младенцев одновременно. Разумеется, сама миссис Брайз этого тоже не делала – до того дня, когда она вдруг надумала искупать их вместе… и обнаружила… и упала в обморок – и уронила одного из наших малышей в воду, тут бы ему и конец, если бы на ее вопль не прибежали мистер Брайз и добрая соседка.
Вот так у нас и появились тройняшки одного месяца от роду.
Юрист, представлявший ясли, очень туманно объяснил, как это произошло, – очевидно, ему совсем не хотелось обсуждать, каким образом их «надежная» система идентификации может привести к такой путанице. Их система опознавания считается надежной на все сто процентов; компьютеры, регистраторы, серийные номера, отпечатки ножек. Лично мне кажется, что в этой системе все же есть слабое звено. К примеру, один клерк вслух читает в радиограмме фамилию «Брайз», а другой набивает в машину «Фрайз», ну а машина честно доводит дело до конца.
Но представитель явился не для объяснений. Он просто изо всех сил старался, чтобы мама с папочкой не подали на них в суд – приняли чек, подписали отказ от претензий и согласились не предавать дело огласке.
Они потребовали сумму в три годовых маминых оклада, маленький адвокат проглотил это и, похоже, был счастлив.
Но никто не предложил компенсацию мне  – за тяжелый урон, нанесенный моим надеждам, моим планам и всей моей жизни.
Кларк предложил вполне резонный, как ему думалось, выход – поменяться с Брайзами. Пусть, мол, они забирают тепленьких, а мы оставим за собой холодненьких и слетаем-таки на Землю.
Мой братец слишком эгоцентричен, чтобы чувствовать такие вещи, но Ангел Смерти в этот миг осенил его своими крылами. Наш Па – очень добрый человек… но в тот день на него свалилось больше, чем он мог выдержать.
На меня тоже. Я-то думала, что сегодня буду уже на пути к Земле. Это было бы мое первое путешествие за орбиту Фобоса. Но Фобос не в счет – это была обычная школьная экскурсия, своего рода медовый месяц для всего нашего класса.
Попробуйте догадаться, чем я вместо этого сейчас занимаюсь.
Знаете, сколько раз на дню приходится менять пеленки у троих детей?

Глава 3

Без паники! Двигателям – стоп! Стереть все записи! Рапорты опротестовать…
МЫ ВСЕ-ТАКИ ЛЕТИМ НА ЗЕМЛЮ!!!
Правда, не все. Остаются Па и мама, ну и тройня, конечно, тоже… Но… Нет, лучше расскажу все по порядку.
Вчера меня достало! Я как заведенная меняла малышам пеленки – как только я разбиралась с последним, первый снова был мокрый. Выть хотелось, стоило только представить, что в этот момент я должна была входить в салон-ресторан «Космопроходца» об руку с кем-нибудь из офицеров… или даже с капитаном, будь у меня шанс организовать такую случайную встречу , а затем пустить в ход свою коронную мину озадаченного котенка.
И на этом самом месте суровая реальность снова ткнула меня носом в пеленки. Это меня и доконало. «Авгиевы конюшни», – подумала я и заплакала.
Вошла мама, и я попросилась отдохнуть хоть пару часиков.
– Ну конечно, дорогая, – ответила она, даже не взглянув на меня.
Она тетешкалась с одним из младенцев и даже не заметила, что я плачу. Потом взялась перепеленывать младенца, причем того самого, которого я только что запеленала.
При этом она висела на телефоне и объясняла кому-то, что он не ошибся, что она действительно осталась на Марсе, но, несмотря на это, ни в какой комиссии она работать не сможет, даже в качестве консультанта, – она просто не может оставить малышей даже на десять минут, ей постоянно приходится возиться с одним из них.
Да, мама сильно изменилась. Похоже, она накоротко замкнула цепи коры больших полушарий и отдала себя во власть дремучих инстинктов. Она напоминала кошку, которая у нас была, когда я была еще маленькой. Мисс Полька Дот тогда принесла свой первый помет котят. Мисс Поки любила нас и доверяла во всем – кроме котят. Стоило кому-нибудь тронуть котенка, и она начинала беспокоиться. А уж если котенком хотели полюбоваться и доставали из ящика, тут же следом за ним выскакивала и мамаша, хватала его в зубы и с недовольным видом уволакивала назад в ящик. При этом она яростно виляла хвостом, красноречиво показывая, что  она думает о безответственных людях, которые совершенно не умеют обращаться с младенцами.
Мама сейчас точно такая же. Мою помощь она принимает лишь по необходимости – с тройней слишком много забот. Сама она всерьез думает, будто без ее присмотра я толком не смогу даже взять младенца на руки.
Так что я оставила ее и последовала за своими дремучими инстинктами, которые повлекли меня искать дядю Тома.
Я нашла его в Клубе лосей, где он обычно обретался в это время дня, но мне пришлось дожидаться в дамской гостиной, пока он разделывался со своими партнерами по картам. Минут через десять он наконец вышел, пересчитывая толстую пачку купюр.
– Прости, что заставил ждать, – сказал он, – но я как раз объяснял согражданам концепцию неопределенности в законах теории вероятности, ну и пришлось задержаться, чтобы собрать плату за обучение. Ну а как твои дела, Подкейн?
Я хотела было рассказать все по порядку, но прямо-таки захлебнулась. Дядя вывел меня в парк под городским куполом, усадил на скамейку и купил нам обоим по пакетику воздушного шоколада. Я съела свою долю и бо́льшую часть его порции, пока глядела на звезды и рассказывала ему обо всем. После этого мне немного полегчало.
Он потрепал меня по плечу:
– Не вешай нос, детка. И запомни: никогда не бывает так плохо, чтобы не могло стать еще хуже.
Он достал из кармана фон и позвонил куда-то. Чуть погодя он сказал:
– Говорит сенатор Фрайз. Мне нужен директор. Не паникуйте, мисс, вызов неофициальный. – Через минуту он добавил: – Хайми? Это Том Фрайз. Как себя чувствует Джудит? Хорошо, хорошо… Хайми, сейчас я подъеду и запихаю тебя в один из ваших баков с гелием… Минут через пятнадцать или около того. Так что у тебя еще есть время смыться из города. У меня все. – Он сунул фон в карман. – Пойдем-ка перекусим. Никогда не вешайся натощак, моя милая, это вредно для желудка.
Дядюшка Том привел меня в Клуб пионеров. Я была там только один раз, давным-давно, и с тех пор клуб, кажется, стал еще респектабельнее. У них там живые официанты… такие старые, что сами вполне могли быть пионерами, а то и встречать здесь первый корабль с Земли. Все суетились вокруг моего дядюшки, а он называл их просто по именам, и они звали его просто «Том», но звучало это как «Ваше Величество». Сам хозяин подошел к нашему столику и принес мне десерт, а еще шесть официантов стояли наготове и подавали дяде все, что нужно, ну прямо как знаменитому хирургу во время ответственной операции.
Вскоре дядюшка Том рыгнул, деликатно прикрывшись салфеткой, всех поблагодарил, и мы вышли. Жалко, что дядя не предупредил меня заранее, тогда я надела бы свое бесподобное вечернее платье. Правда, мама строго запретила надевать его, пока мне не стукнет девять лет, но ведь не каждый день удается попасть в Клуб пионеров.
Потом мы спустились в скоростной туннель Джеймса Джойса Фогарти. Дядюшка Том сидел всю дорогу, пришлось и мне сесть. Вообще-то, я предпочитаю идти, а то и бежать по движущейся полосе – так раньше попадешь на место, но дядя Том сказал, что ему для поддержания тонуса вполне достаточно поглядеть, как другие упахиваются вусмерть.
Я даже не догадывалась, что мы едем в ясли Марсополиса, пока мы не оказались у дверей, – настолько я была в прошлый раз ослеплена эмоциями. Перед дверью с табличкой «КАБИНЕТ ДИРЕКТОРА. ВХОД ТОЛЬКО ДЛЯ СОТРУДНИКОВ» дядюшка Том сказал:
– Поброди где-нибудь неподалеку. Ты мне еще понадобишься, – и ушел.
В приемной было полно народу, а на столиках лежали только журналы «Ваш малыш» и «Современная домохозяйка», так что я поболталась-пошаталась и пошла по коридору, который, оказывается, вел в детскую.
Табличка на двери предупреждала, что посетители допускаются с 16:00 до 18:30, а сама дверь была заперта. Я пошла дальше и увидела еще одну дверь, которая выглядела более перспективно. На ней было написано: «ВХОД СТРОГО ВОСПРЕЩЕН», но не уточнялось кому, и она не была заперта, поэтому я вошла.
Столько младенцев не увидишь и за целую жизнь!
Ряды, ряды и ряды прозрачных кубов с младенцами. Толком я могла рассмотреть только ближний ряд: все детишки были, наверное, одного возраста и куда больше походили на людей, чем наша троица. Они были маленькие, все в морщинках, словно печеные яблоки, и миленькие, как щенята. Многие спали, другие сучили ножками, ворковали, хватались за игрушки, подвешенные в их досягаемости. Не будь между нами стеклянной преграды, я бы нахватала полные руки детишек.
Еще в комнате было много девушек, то есть молодых женщин. Все они занимались с младенцами и меня не замечали. Но вдруг поблизости заплакал малыш, над его кубом зажегся свет, и одна из нянечек поспешила на зов. Она открыла куб, достала младенца, пошлепала его по попке, и он затих.
– Мокрый? – спросила я.
Только тут она меня заметила.
– О нет, за этим следят машины. Просто ему одиноко, и я его приласкала. – Ее голос отчетливо доносился сквозь стекло, хотя я не видела ни микрофонов, ни динамиков. Она что-то нежно поворковала младенцу и спросила: – Ты у нас новенькая? Заблудилась?
– Нет, – быстро ответила я, – у меня другая работа. Просто я…
– Тогда тебе сюда нельзя, особенно сейчас. Может быть… – она довольно скептически оглядела меня, – ты ищешь класс молодых матерей?
– Нет-нет! – поспешно сказала я. – Еще нет. – И добавила еще поспешнее: – Я – гостья директора.
Ну да, это не было враньем. Почти не было. Я была гостьей гостя директора, который пришел к нему по предварительной записи. Пусть отношение косвенное, а не прямое, ну, в общем, это почти одно и то же.
Девушка, похоже, успокоилась и спросила:
– Так что же тебе надо? Могу я помочь тебе?
– Э-э-э… Просто расскажите мне кое-что. Я пишу что-то вроде реферата. Что у вас в этой комнате?
– Здесь у нас шестимесячные заказы на выдачу, – сказала она, – через день-другой их всех отправят по домам.
Няня положила замолкшего младенца в куб, приладила ему молочную соску, проделала какие-то манипуляции с приборами снаружи, так что подушечка внутри приподнялась и поддержала голову младенца, чтобы он не упустил соску, потом закрыла крышку, подошла к соседнему кубу и взяла в руки другого ребенка.
– Лично я считаю, – добавила она, – что шесть месяцев – самое время. В год они уже умные и обязательно заметят перемену. А эти – нет. Им все равно, кто их кормит и нянчит, когда они плачут… но они уже большенькие, и матерям будет чуть легче. Мы знаем, как ухаживать за детьми, мы к этому привыкли, и мы часто сменяемся и не устаем оттого, что «возились с ребенком всю ночь напролет». Поэтому мы не раздражаемся и, уж конечно, никогда не орем на них. И не думайте, что малыш не понимает, когда на него кричат, потому что он не умеет разговаривать. Он все понимает! И можно так скособочить его психику, что много лет спустя он отыграется-таки на ком-нибудь. Ну-ну, лапушка, – (это уже не ко мне), – теперь тебе лучше? Хочешь поспать? Полежи спокойно, а Марта тебя побаюкает, вот ты и заснешь.
Она внимательно посмотрела ребенку в личико, потом положила в колыбель и закрыла крышку. Над одним из кубов вспыхнул свет, и Марта метнулась туда.
– У детей нет чувства времени, – добавила она, доставая из колыбели вопящую квинтэссенцию ярости. – Если уж ему что-то понадобилось – подавай прямо сейчас. Он и знать не знает…
Тут к ней подошла женщина постарше.
– Да, сестра?
– С кем это ты болтаешь? Ты же знаешь правила.
– Да, но… она гостья директора.
Сестра строго осмотрела меня с ног до головы:
– Директор сам послал вас сюда?
Пока я лихорадочно выбрала один из трех ни к чему не обязывающих ответов, сама судьба послала мне спасение. Мягкий голос, исходивший, казалось, отовсюду, произнес:
– Мисс Подкейн Фрайз просят пройти в кабинет директора. Мисс Подкейн Фрайз, пройдите, пожалуйста, в кабинет директора.
Я задрала нос повыше и сказала с достоинством:
– Это меня. Будьте добры, сестра, позвоните директору, скажите, что мисс Фрайз сейчас будет у него.
И вышла со строго отмеренной поспешностью.

Офис директора был вчетверо больше и раз в шестнадцать представительнее, чем кабинет директора у нас в школе. Сам директор был невысок ростом, с коричневой кожей, седой козлиной бородкой и затравленным выражением на лице. Кроме него и, конечно, дяди Тома, в кабинете присутствовал маленький адвокат, которому досталось от папочки неделю назад, и… мой братец Кларк. Хоть убейте, не пойму, откуда он взялся… У Кларка какой-то сверхъестественный нюх на места, где пахнет неприятностями.
Кларк глянул на меня без всякого выражения, я холодно кивнула ему. Директор и его проныра-законник поднялись мне навстречу. Дядя Том вставать не стал, но представил нас:
– Доктор Хаймен Шонштейн, мистер Пун Квай Яу – моя племянница Подкейн Фрайз. Садись, дорогая, никто здесь тебя не укусит. Директор хочет предложить тебе кое-что.
Законник встрепенулся:
– Я не думаю…
– Верно, – согласился дядя Том, – вы не думаете. Иначе вам пришло бы в голову, что не бывает событий без последствий.
– Но… Доктор Шонштейн, мы же получили от профессора Фрайза обязательство не разглашать инцидент и выплатили определенную сумму сверх обычной неустойки. Это практически шантаж. Я…
И тут дядя Том встал, ухмыляясь, словно маска смерти. Казалось, он вырос раза в два.
– Что это за слово вы сейчас сказали?
– Я? – испугался адвокат. – Наверное, я оговорился. Я просто хотел…
– Я все отлично слышал, – пророкотал дядя Том, – и у меня есть три свидетеля. Слово, за которое на этой пока еще свободной планете можно получить вызов. Но поскольку я стал старым и толстым, я просто подам на вас в суд и сдеру с вас последнюю рубашку. Пошли отсюда, ребята.
Директор поспешил вмешаться:
– Том… сядь, пожалуйста. Мистер Пун, будьте добры, не говорите ни слова, пока я не попрошу у вас совета. Том, ты ведь отлично понимаешь, что не сможешь ни потребовать удовлетворения, ни вчинить иск за то, что адвокат, то есть мистер Пун, в частной беседе сказал своему клиенту, то есть мне.
– Я смогу сделать и то и другое и все вместе. Вопрос в том, на чьей стороне будет суд, а это выяснить несложно, стоит только возбудить дело.
– И вытащить инцидент на всеобщее обозрение? Нет, Том, ты же прекрасно понимаешь, что я не могу этого допустить. Мой адвокат выпалил это от избытка рвения. Правда ведь, мистер Пун?
– Мне очень жаль, сэр. Беру свои слова обратно.
– Что скажете на это, сенатор?
Дядя Том учтиво поклонился мистеру Пуну. Тот ответил еще более учтивым поклоном.
– Идет, сэр. Я не принял оскорбление на свой счет, следовательно его не было. – Тут дядя Том ухмыльнулся, выпятил живот и сказал ровным голосом: – Ладно, Хайми, вернемся к вашему злодеянию. Твой ход.
Доктор Шонштейн начал осторожно:
– Юная леди, я только что узнал, что недавняя накладка с планированием семьи в вашем доме, о которой мы все весьма сожалеем, стала причиной горького разочарования для вас и вашего брата.
– Это уж точно! – Боюсь, мои слова прозвучали чересчур резко.
– Так вот… Как выразился ваш дядя, от камня пошли круги на воде. И эти круги могут просто утопить нашу фирму – ей перестанут доверять. У нас особый бизнес, мисс Фрайз. На первый взгляд мы обычные инженеры, ну и, конечно, няньки, воспитатели. Но в действительности то, чем мы занимаемся, затрагивает древнейшие человеческие чувства. И если хоть кто-нибудь усомнится в нашей добросовестности и компетентности, то… – тут он беспомощно развел руками, – мы и года не продержимся. Теперь-то мы знаем, отчего все так вышло, и мы можем показать вам, как произошел тот несчастный случай, что отразился на вашей семье. Это было настолько маловероятно, что даже при прежней методике это не могло бы повториться, а теперь мы добавили еще кое-какие процедуры, которые исключают повторение подобной ошибки в будущем. И все-таки, – он глянул на меня совсем уж беспомощно, – если вы хоть обмолвитесь о том, что подобное произошло, вы нас уничтожите.
Мне стало его так жалко, что я уже готова была выпалить, что не проболтаюсь даже во сне, хотя они уничтожили мою жизнь, но тут Кларк шепнул мне:
– Он тебе капает на мозги.
Так что я ничего не сказала и продолжала смотреть на директора холодным взглядом сфинкса. Я знала: на чутье Кларка можно положиться.
Доктор Шонштейн жестом велел мистеру Пуну помалкивать:
– Итак, дорогая моя леди, я не требую от вас молчания. Как говорит ваш дядя-сенатор, вы приехали сюда не для шантажа, а торговаться мне нечем. Но фирма «Ясли Марсополиса, лимитед» никогда не увиливает от своих обязательств, даже если они не оформлены контрактом. Я пригласил вас, чтобы вместе подумать, как мы можем скомпенсировать ущерб, который мы, безусловно (хотя и непреднамеренно), нанесли вам и вашему брату. Ваш дядя сказал, что собирался в путешествие с вами и с вашей семьей… но теперь вынужден лететь один. Он летит ближайшим рейсом «Линии Треугольника». Кажется, это будет «Трезубец», он стартует примерно через десять дней. Что, если мы попытаемся хоть отчасти исправить наш промах и купим вам и вашему брату билеты первым классом на «Линии Треугольника», в оба конца естественно?
Что, если?! У «Космопроходца» только и плюсов, что он летает в космосе и ходит к Земле. Но это старый неповоротливый грузовик. А лайнеры «Треугольника» – настоящие дворцы, это все знают! Я только и смогла, что кивнуть.
– Вот и хорошо. Мы очень рады и надеемся, путешествие будет приятным. Но… юная леди… не могли бы вы подарить нам некоторую уверенность, без каких-либо условий, просто по доброте души, что не будете распространяться об этом прискорбном несчастном случае?
– О! А разве это не входит в условия сделки?
– Никакой сделки не будет. Ваш дядя доказал, что мы в любом случае должны вам эту поездку.
– А-а-а… знаете, доктор, я буду так занята сборами, мне придется так сильно постараться, чтобы все успеть к отлету, что мне некогда будет вспоминать о каком-то несчастном случае, в котором вы лично, похоже, не виноваты!
– Спасибо. – Он повернулся к Кларку. – Ну а ты, сынок?
Кларк, мягко говоря, не любит, когда его называют «сынком», но сейчас он просто не обратил на это внимания и, проигнорировав вопрос, холодно спросил:
– Что насчет наших дорожных расходов?
Доктор Шонштейн вздрогнул, а дядя Том расхохотался:
– Ай да парень! Я же говорил, док, что он прожорлив, как песчаный аллигатор. Мальчик далеко пойдет, если его кто-нибудь не отравит.
– Так вы можете что-то предложить?
– Да легко! Вот что, Кларк. Посмотри мне в глаза. Или мы сейчас договоримся, или я закатаю тебя в бочку и буду кормить через дырочку – и тогда ты точно никому ничего не расскажешь. А твоя сестра тем временем отправится куда пожелает. Предлагаю вам по тысяче, нет, по пятнадцать сотен на дорожные расходы, а ты за это навсегда опечатаешь свою вякалку… или я кликну четверых громил с черными сердцами и лично вырежу твой язык и скормлю его кошке. Договорились?
– Мне еще полагаются комиссионные – десять процентов с пятнадцати сотен сестренки. У нее не хватило бы ума потребовать свою долю.
– Обойдешься. Это я должен бы содрать с вас комиссионные за все. Договорились мы или нет?
– Договорились, – согласился Кларк.
Дядюшка Том поднялся:
– Вот и все, док. Он парень по-своему надежный, можешь ему верить, так же как его сестре. Так что расслабься. И вы тоже, Квай Яу, можете снова дышать. Док, чек можете прислать завтра утром на мой адрес. Пошли, ребята.
– Спасибо, Том. Хотя, боюсь, это слово совсем не к месту. Чек будет у тебя дома раньше, чем ты сам. И… еще один вопрос…
– Слушаю, док.
– Сенатор, вы появились тут задолго до моего рождения, так что я не слишком много знаю о вашей прежней жизни – обычные сплетни да статья в «Кто есть кто на Марсе»… За что вас выслали? Ведь вас выслали, так?
Казалось, мистера Пуна вот-вот хватит удар. Меня тоже. Но дядя Том не обиделся. Он от всей души рассмеялся и сказал:
– Меня обвинили в том, что я замораживаю детишек в корыстных целях. Облыжно, конечно. Я бы никогда не докатился до такого. Идемте, дети мои. Выберемся из этого гнезда вурдалаков, пока они не уволокли нас в свои подземелья.
Вечером, в постели, я сквозь дрему думала о поездке. Папа и мама ничуть не возражали – дядя Том все уладил по телефону еще до того, как мы вернулись домой. Тут кто-то из малышей заплакал, я поднялась и босиком пошлепала в детскую. Это был Дункан, мой милый братик, еще сухой, но ужасно одинокий. Я взяла его на руки, потетешкала немного, он поворковал, а потом описался, и пришлось менять ему пеленки.
Хоть он и смотрит пока в разные стороны, мне он кажется очень хорошеньким, даже лучше, чем детишки в яслях, пусть они и старше на пять месяцев. Он уже крепко спал, когда я клала его в постельку. Пошла спать и я.
И вдруг остановилась как вкопанная. «Линия Треугольника» потому так и называется, что обслуживает все три главные планеты – Марс, Венеру и Землю. Но в каком порядке корабль облетает три планеты, зависит от взаимного расположения планет на орбитах.
Но как они расположены сейчас?
Я пошла в гостиную поискать еженедельник «Боевой клич», нашла его – хвала небесам! – сунула в проектор, открыла космический раздел и нашла расписание прибытий и стартов.
Да, да, да! Я попаду не только на Землю, но и на Венеру!
Венера! Знай об этом мама… нет, лучше ей сейчас ничего не говорить. А дядя Том наверняка окажется сговорчивее… там.
Наверное, я буду сильно скучать по Дункану – он такой миленький, прямо как пупсик.

Глава 4

Несколько дней я не могла урвать ни минуты, чтобы черкнуть в дневнике хоть слово. Потому что успеть все приготовить к отъезду было практически невозможно. Хорошо, что прививки для Терры, фотографии, паспорта и все такое прочее сделали до того, как все рухнуло, и их не пришлось делать заново, а то бы я так никуда и не улетела. И еще мама вышла из своего атавистического транса и здорово мне помогла. Она даже научилась две-три секунды не реагировать на вопли одного из малышей, если в этот момент она обкалывала меня булавками.
Не знаю, как собирался Кларк и собирался ли он вообще. Он все так же слонялся по дому, молчал, а если и отвечал, то только невнятным ворчанием. И у дяди Тома, похоже, не было никаких забот. За все эти сумасшедшие дни я видела его всего два раза (я поклянчила у него багажный лимит, и мой лучший из всех дядей согласился). Оба раза пришлось выскребать его из карточной комнаты в Клубе лосей. Я спросила, как он умудряется готовиться к полету, да еще и в карты играть.
– Все очень просто, – ответил он. – Я купил новую зубную щетку. Разве нужно что-нибудь еще?
Я обняла его и сказала ему, что он совершенный дикарь, а он усмехнулся и взъерошил мне волосы. Спрашивается: пресыщусь ли и я когда-нибудь космическими полетами? Наверное, да, если мне суждено стать астронавтом. Правда, Па говорит, что половина смака состоит именно в сборах… все-таки мне не хочется становиться столь искушенной.
Как бы то ни было, мама все-таки умудрилась вовремя доставить меня в челночный космопорт Марсополиса в комплекте с багажом и миллионом бумажек: билеты, медицинские справки, паспорт, универсальный комплект для идентификации, опекунское поручение-обязательство, три вида валюты, дорожные чеки, свидетельство о рождении, полицейский сертификат, справка Службы безопасности и не-помню-что-еще-с-печатями. Я жонглировала свертком, который не влез в чемоданы, одна шляпка была у меня на голове, а другая – в руке, но в целом мы справились. (Хоть убейте, не знаю, куда потом подевалась эта вторая шляпка. На борт она почему-то не попала, а я ее так и не хватилась.)
Прощание в челночном порту вышло волнующим, со слезами. Не только прощание с мамой и папой, что было вполне ожидаемо (когда Па обнял меня, мне даже расхотелось улетать), но в порт приехали человек тридцать моих одноклассников (чего я никак не ожидала), да еще с плакатом:

bon voyage, ПОДКЕЙН!

Все мы перецеловались, и если бы кто-нибудь из нас был нездоров, началась бы серьезная эпидемия. Меня поцеловали даже те мальчики, которые раньше даже не пытались. Я вовсе не какая-нибудь недотрога, если браться за дело спокойно и без грубостей. Я считаю, что инстинктам нужно позволять развиваться одновременно с рациональным поведением.
Только на борту челнока я обнаружила, что мне сломали корсет – папин подарок. Наверное, именно тогда я потеряла вторую шляпку – точно теперь не узнаешь. Я бы растеряла весь багаж, но дядя Том был настороже и спас его в последнюю минуту. Кроме всех прочих, нас провожали фотографы и корреспонденты – конечно, не меня, а дядю Тома. Потом вдруг оказалось, что мы сию секунду должны быть на борту: челнок ждать не может, он должен стартовать точно без задержек, чтобы попасть на Деймос, хотя тот и движется гораздо медленнее Фобоса. Репортер из «Боевого клича» до последнего силился выпытать у дяди Тома его мнение о предстоящей конференции Трех планет, но дядя лишь указал на свое горло и прошипел:
– Ларингит.
После чего мы тут же вошли в челнок, и люк за нами закрылся. Наверное, это был самый мимолетный ларингит в анналах медицины: по дороге в порт дядя Том говорил совершенно нормально, в челноке – тоже.
Все челночные полеты похожи друг на друга; на Фобос ли, на Деймос ли – без разницы. Но нельзя привыкнуть ни к первому взвыву двигателей, ни к перегрузке, когда ускорение прижимает вас к кушетке так, что дышать-то трудно, не то что шевелиться. И в невесомости всегда странно и жутковато. Даже если вас от нее не тошнит, желудок все равно как-то трепыхается. Хорошо, что все это меня не тронуло.
Быть на Деймосе – все равно что оставаться в невесомости, поскольку ни у Фобоса, ни у Деймоса недостаточно силы притяжения, чтобы ее можно бы было почувствовать. Поэтому, прежде чем отстегнуть ремни, на нас надели сандалии с присосками, чтобы мы могли ходить. То же самое делают на Фобосе. И все же Деймос отличается-таки от Фобоса, но природа-матушка тут ни при чем. Фобос – часть Марсианской Республики, и лететь туда можно без всяких формальностей. Нужны только деньги, свободный день и привычка к пикникам в космосе.
А Деймос – вольный порт, он навечно арендован администрацией договора Трех планет. Преступник, объявленный к розыску в Марсополисе, может здесь пересесть с корабля на корабль прямо на глазах у наших полицейских, а те не посмеют и пальцем его тронуть. Вместо этого потребуется возбудить дело в Верховном Межпланетном Суде, что на Луне, выиграть процесс и при этом доказать, что этот тип виновен не только по нашим, но и по интерпланетным законам… а уж потом просить прокторов администрации арестовать его, если он все еще околачивается на Деймосе, что, сами понимаете, маловероятно.
Все это я знала теоретически, из школьного учебника «Основы марсианской политики». В главе «Экстерриториальность» этому уделено полстраницы. Теперь мне дали время припомнить школьный курс: как только мы вышли из челнока, нас тут же заперли в комнате под лицемерным названием «Зал для гостей». Мы сидели в ней и ждали, пока нас «обработают». Через стеклянную стену комнаты я видела холл космовокзала – множество людей куда-то спешили и занимались всевозможными таинственными и интересными делами. Нам же оставалось сидеть со своими чемоданами и скучать.
С каждой минутой я все больше наливалась злобой, что на меня совсем не похоже, – от природы я мила и приветлива. Подумать только, неужели моя мама построила все это для того, чтобы меня держали в стеклянной коробке, как белую мышь в виварии.
(Честно говоря, мама только достраивала Деймос, начали-то марсиане, когда у них под рукой оказался блуждающий астероид. Но несколько миллионов лет назад путешествовать им наскучило, и с тех пор они все свое время посвятили тому, чтобы постичь непостижимое и объять необъятное. Так что Деймос был здорово запущен, когда за дело взялась мама. Ей пришлось начинать с ноля и полностью все восстанавливать.)
Как бы то ни было, все, что я видела сквозь стеклянную стенку, было плодом ее творчества, воображения и трезвого инженерного расчета. Я начала закипать. Кларк уединился в углу с каким-то незнакомым типом – по крайней мере, мне он был совершенно незнаком, – они тихо беседовали. Несмотря на свои антисоциальные наклонности, Кларк везде и всюду находит знакомцев, хоть бы и во втором колене. Временами он напоминает мне функционера какого-то подпольного братства – у него довольно сомнительные знакомые, и он никогда не приводит их домой.
Злиться на пару с Кларком – одно удовольствие: если он не занят, он всегда готов помочь ненавидеть что-нибудь ненавистное и при этом найдет резоны, из которых станет ясно, что ситуация еще более мерзопакостная, чем тебе думалось вначале. Но он был занят, так что оставался только дядя Том. Ему-то я и стала жаловаться, как, мол, возмутительно, что свободных граждан Марса на марсианской же луне держат взаперти, словно зверей, и все из-за администрации договора Трех планет и ее дурацких правил.
– Политики! – процедила я. – Честное слово, я все устроила бы гораздо лучше.
– Конечно, ты бы сделала лучше, – серьезно согласился дядя. – Но, детка, ты еще не все понимаешь.
– Я прекрасно все понимаю!
– Нет, голубка моя. Ты прекрасно понимаешь, что нет веских причин держать тебя здесь, а не отпустить шататься по магазинам, пока не подойдет время посадки на «Трезубец». И это верно: зачем держать тебя здесь, когда ты могла бы осчастливить дюжину спекулянтов своими деньгами. То, что для тебя – мелочь, для них – мечта всей жизни. И вот ты произносишь: «политики», словно это какая-то брань, и думаешь, будто все объяснила. – Он вздохнул. – Но на самом деле ты не понимаешь. Политика вовсе не зло, это величайшее из достижений человечества. Хорошая политика – и все прекрасно… плохая – тоже хорошо.
– Похоже, я и в самом деле чего-то не понимаю, – медленно проговорила я.
– А ты задумайся. Политика – это способ вести дела… без драки. Мы торгуемся из-за каждой мелочи, в чем-то уступаем друг другу, причем каждый думает, что обжулили именно его, спорим до хрипоты и наконец кое-как договариваемся, не разбивая при этом голов. Вот что такое политика. Единственный другой способ – разбить-таки эти головы… Так и бывает, когда одна или обе стороны больше не желают торговаться. Поэтому-то я и говорю, что хороша даже плохая политика… ведь единственная альтернатива – насилие и страдания.
– Э-э-э… мне кажется, это странные слова для ветерана Революции. По рассказам, которые я слышала, ты сам был одним из тех кровожадных злодеев, что подняли пальбу. Если верить папе.
Он ухмыльнулся:
– Я большей частью увертывался. Если политика не срабатывает, надо драться. Наверное, надо пострелять в человека, чтобы он понял, насколько лучше продираться сквозь политические компромиссы, чем подставлять лоб под пули. – Он нахмурился и вдруг сделался совсем старым. – Самая трудная из жизненных проблем: решить, когда говорить, а когда – драться. – Тут он улыбнулся и снова помолодел. – Это не люди изобрели войну, она появилась задолго до нас. Но мы изобрели политику. Вникни, малышка: ведь Homo sapiens – самое безжалостное, самое злобное, самое хищное и, уж конечно, самое смертоносное животное в этой планетной системе. Но именно человек придумал политику! Он придумал, как большинству из нас поладить в большинстве ситуаций, и в результате мы не убиваем друг друга – во всяком случае, как правило. И чтобы я больше не слышал, как ты ругаешься словом «политика».
– Прости, дядя Том, – смиренно пообещала я.
– Так я тебе и поверил. Но если эта мысль поварится в твоей голове лет двадцать-тридцать, ты, может быть… Ага! Вот твой мучитель, девочка, – тот самый бюрократ, поставленный сюда грязными политиканами специально для того, чтобы неправедно держать тебя в заточении подлом. Так вцепись же ему в очи, покажи, что ты думаешь о его дурацких правилах.
Я ответила гордым молчанием. Никогда не угадаешь, шутит дядя Том или нет; он любит поводить меня за нос, да еще и оторвать не прочь. Сейчас он имел в виду проктора администрации Трех планет – тот стоял на пороге нашего загона и озирался по сторонам, словно служитель зоопарка, проверяющий чистоту клеток.
– Паспорта! – каркнул он. – Сначала дипломатические. – Он оглядел нас попристальнее и засек дядю. – Пожалуйста, сенатор.
Дядя Том покачал головой:
– Спасибо, но сейчас я просто турист.
– Как вам будет угодно, сэр. Прошу построиться в порядке, обратном алфавитному.
Это отбросило нас в самый хвост очереди, и пошла изнуряющая волокита на полных два часа: паспорта, медосмотр, проверка багажа. Марсианская Республика не взимает пошлины на экспорт, но зато есть куча вещей, которые нельзя вывозить без специального разрешения. В первую очередь, это марсианские древности. Па часто прохаживался по адресу первых исследователей, которые изрядно выпотрошили Марс, отчего бесценные марсианские артефакты хранятся теперь в Британском музее и в Кремле. Кое-что, например наркотики, нельзя вывозить ни при каких обстоятельствах. Пистолеты и другое оружие можно вывозить, но на корабле они обязательно сдаются казначею.
Разумеется, Кларк выбрал именно этот момент, чтобы блеснуть своим аномальным юмором. Вдоль очереди пустили длиннющий список запрещенных к вывозу предметов – захватывающий перечень, я и не знала, что нелегального, аморального и смертоносного может быть так много.
– Хотите-заявить-о-чем-нибудь? – одним духом выпалил инспектор, когда семейство Фрайз добралось до барьера. Сам он был с Марса и, подняв глаза, сразу узнал дядю Тома. – О-о-о! День добрый, сенатор! Польщен нашей встречей. Думаю, на ваш багаж можно не тратить времени. Эти молодые люди с вами?
– Лучше вам все же пошарить в моей сумке, – посоветовал дядя Том. – А то я волоку оружие для интерпланетных подразделений нашего легиона. Что касается детей, то это мои племянники. Вот за них я ручаться не стану; оба они – подрывные элементы. Особенно девчонка; пока мы ожидали, она призывала к ниспровержению основ государства.
Инспектор улыбнулся:
– Пожалуй, не будет беды, если вы провезете пару пушек, сенатор: вы-то знаете, с какого конца за них берутся. Ну а вы, ребята? Хотите о чем-нибудь заявить?
– Мне не о чем заявлять, – ответила я с ледяным достоинством.
И тут встрял Кларк.
– Разумеется, – сказал он противным скрипучим голосом. – У меня два кило «пыльцы блаженства»! А кому какое дело? Я заплатил за нее наличными и не позволю толпе бюрократов заиграть мою собственность.
Он произнес это самым нахальным голосом, какой только смог изобразить, а ухмылку на его лице так и хотелось стереть пощечиной.
Все мигом переменилось. Инспектор собирался формы ради заглянуть в один из моих чемоданов, и тут мой дурак-братец нарочно спровоцировал ситуацию. Стоило прозвучать словам «пыльца блаженства», как вокруг нас выросли еще четыре инспектора. Судя по акценту, двое из них были с Венеры, остальные – с Земли.
Конечно, для нас, марсиан, эта «пыльца» не представляет ничего особенного. Настоящие марсиане пользуют ее, как люди – табак, но без каких-либо вредных последствий. Что они с нее имеют – мне неведомо. Кое-кто из «песчаных крыс» перенял эту привычку у марсиан. Однажды, на уроке биологии, мы попробовали ее под надзором учителя – и никто не поймал ни малейшего кайфа. Мои острые ощущения свелись к тому, что на весь день заложило нос. Ровным счетом ноль в квадрате.
Другое дело – аборигены Венеры. Ради «пыльцы блаженства» они готовы на все, причем она превращает их в кровожадных маньяков. «Пыльца» очень дорого стоит на тамошнем черном рынке… а ее хранение автоматически карается пожизненным заключением на спутниках Сатурна.
Чиновники жужжали вокруг Кларка, словно рой сердитых ос.
Никакой «пыльцы» они, конечно, не нашли. И тут подал голос дядя Том:
– Позвольте внести предложение, инспектор.
– Что? Конечно, сенатор.
– Мой племянничек, к сожалению, заварил густую кашу. Отведите его в сторону – я бы и сам не прочь заковать его в кандалы, – а честные люди пусть себе идут дальше.
Инспектор мигнул:
– Отличная идея.
– Тогда проверьте нас с племянницей, чтобы не задерживать остальных.
– О, это совсем не обязательно. – Инспектор шлепнул штампы на дядины чемоданы и закрыл мой, который начал открывать. – Не стоит ворошить вещички юной леди. А этого умника мы обыщем до костей, да и кости, пожалуй, просветим.
– Так и сделайте.
Потом мы с дядей прошли еще с пяток барьеров – валютный контроль, учет перемещений, бронирование мест и прочая фигня – и наконец очутились у центрифуги, где взвешивали багаж и самих пассажиров. Так я и не пошастала по магазинам.
К сожалению, когда я сошла с этой карусели, выяснилось, что я с моим багажом на три килограмма превысила мой лимит. Дикость какая – ведь за завтраком я съела меньше обычного, а воды совсем не пила: невесомость я переношу хорошо, но пить в свободном падении очень сложно – вода может запросто ударить в нос, и тогда… пошла-поехала весьма неприятная реакция.
Я совсем уж было собралась объявить, что весовщик слишком сильно крутанул центрифугу, но тут же сообразила, что не могу поручиться за точность весов у нас дома, и промолчала.
Дядя Том молча вытащил бумажник и спросил:
– Сколько?
– Мм… – задумался весовщик. – Давайте сперва крутанем вас, сенатор.
Дядя Том недотягивал до своего лимита почти два килограмма. Весовщик пожал плечами и сказал:
– Не берите в голову, сенатор. Тут несколько пассажиров в минусе, так что я могу не замечать излишка. В случае чего я напишу записку казначею. Но я уверен, что все обойдется.
– Спасибо. Напомните, как вас зовут?
– Майло. Майлс М. Майло – Ложа стервятников, номер семьдесят четыре. Может, вы видели нашу показательную учебную команду два года назад на съезде легиона – я был левым центральным.
– Конечно видел!
Тут они обменялись своим тайным легионерским рукопожатием, о котором, как они думают, никто, кроме своих, не знает, и дядя Том сказал:
– Ну, спасибо, Майлс. До встречи.
– Не за что… Том. Оставь багаж в покое. – Мистер Майло нажал кнопку и позвал: – Эй, на «Трезубце»! Кого-нибудь за багажом сенатора, живо!
Когда мы остановились у пассажирского переходного модуля, чтобы поменять наши присоски на маленькие магнитные подковки, мне пришло в голову, что нам не пришлось бы ждать нигде и ничего, пожелай дядя Том воспользоваться своими привилегиями.
В любом случае путешествовать в компании важной персоны приятно, даже если это всего лишь дядя Том, у которого ты частенько прыгала на животе, пока не подросла. На наших билетах было написано просто «первый класс», но поместили нас в апартаментах с табличкой «Каюта Арматора». На самом деле это была вовсе не каюта, а номер люкс с тремя спальнями и гостиной. Я обалдела.
Но тогда мне было недосуг озираться по сторонам. Сначала пристегнули наш багаж, потом – нас самих к диванчикам, которые торчали из стены в гостиной. Этой стенке, судя по направлению крошечной силы тяжести, явно полагалось быть полом, но сейчас она стояла почти вертикально. Когда уже взвыли предстартовые сирены, кто-то втащил Кларка и пристегнул его к третьему диванчику. Вид у него был взъерошенный, но нахальный.
– Салют, контрабандист, – добродушно встретил его дядя Том. – Ну как, нашли что-нибудь?
– Было бы чего искать.
– Я так и думал. Надеюсь, за тебя крепко подержались.
– Не-а.
Я не очень-то поверила Кларку: мне приходилось слышать, что, если прокторы настроены не вполне дружелюбно, они могут сделать полный личный досмотр весьма неприятным, хоть и удержаться в рамках закона. Убеждена, что Кларку пошло бы на пользу, если бы за него «крепко подержались», но ему, похоже, обыск не доставил ни малейшего неудобства.
– Кларк, – сказала я, – ты вел себя как законченный идиот. И к тому же все это была ложь, глупая и бессмысленная.
– Увянь, – сердито ответил он. – Если я везу что-нибудь незаконное, пусть поищут, им за это платят жалованье. «Хотите-заявить-о-чем-нибудь?» – передразнил он инспектора. – Чушь какая! Кто же станет «заявлять», что волочет контрабанду.
– Все равно, – не отставала я, – если бы Па услышал тебя…
– Подкейн.
– Да, дядя Том?
– Оставь его. Скоро старт. Это очень интересно.
– Но ведь… да, дядя.
Немного упало давление, потом дернуло так, что только ремни удержали нас на диванчиках. Потом раздался рев – совсем непохожий на тот рев, с которым мы покидали поверхность. Впрочем, это длилось недолго. Потом на несколько мгновений наступила полная невесомость, а за ней – мягкая непрерывная тяга в одном направлении.
Затем комната начала поворачиваться… очень медленно, почти незаметно. Слегка закружилась голова.
Мало-помалу (на это ушло минут двадцать) наш вес увеличивался, пока не достиг нормального… и пол, который был стеной, когда мы вошли, встал наконец почти горизонтально. Но не совсем…
Вот что произошло. Первый рывок – это ракетные буксиры порта Деймоса зацепили «Трезубец» и вышвырнули его на свободную орбиту. Это не слишком трудно: притяжение даже такого большого корабля, как «Трезубец», к такому маленькому-маленькому спутнику, как Деймос, можно не брать в расчет, нужно только стронуть с места весьма солидную массу корабля.
А мягкую тягу – одна десятая g  – создавал маршевый двигатель самого корабля. «Трезубец» – корабль с постоянным ускорением, он не мелочится с расчетами экономичных траекторий с неделями и месяцами свободного падения. Он движется быстро, потому что даже с 0,1 g  скорость ужасно быстро нарастает.
Но пассажирам для полного комфорта мало одной десятой g , они привыкли к большему. Как только корабль лег на курс, капитан включил вращение и наращивал его до тех пор, пока центробежная сила вкупе с ускорением не достигли в векторном сложении силы притяжения на поверхности Марса (или 37 % земной нормали) для уровня кают первого класса.
Однако полы не встанут строго горизонтально, пока не приблизимся к Земле, когда вращение плюс ускорение достигнут одного стандартного g  или земной нормали – так уж сконструирована внутренняя часть корабля.
Может, я объясняю не совсем понятно. Во всяком случае, в школе я так толком и не разобралась в этом. Позже, когда я увидела машины, вращающие корабль, и приборы, вычисляющие величину центробежной силы, я все поняла. Вспомните, ведь «Трезубец» и его братья – «Треугольник», «Трилистник», «Триада» и «Тройка» – представляют собой огромные цилиндры. Тяга направлена вдоль его оси, это очевидно. Центробежная сила направлена от оси – куда же еще? Эти две силы складываются для создания в пассажирской зоне «искусственного тяготения», но, поскольку одна из них (ускорение) постоянна, а другая (вращение) может меняться, то лишь одна величина центробежной силы, которая, слагаясь с ускорением, заставит вас считать, что полы лежат строго горизонтально.
Для «Трезубца» нужно 5,42 оборота в минуту, чтобы обеспечить ровные полы и земную силу тяжести в пассажирских отсеках. Я точно это знаю: мне сказал сам капитан… а я потом проверила его арифметику и ошибок не нашла. Пол нашей каюты – в тридцати с небольшим метрах от оси корабля, так что все в порядке.

Как только пол оказался у нас под ногами и прозвучал сигнал отбоя, я отстегнулась и выскочила из каюты. Мне не терпелось осмотреть корабль, я даже чемоданы не стала разбирать.
Тот, кто изобретет эффективный дезодорант для космических кораблей, мигом заработает целое состояние. В нос шибает так, что это невозможно не заметить.
Надо отдать справедливость, с этим борются, еще как борются. На каждом цикле воздух прогоняют через фильтры, его моют, ароматизируют, добавляют точно отмеренный процент озона, а свежий кислород, который вводится после удаления углекислого газа, чист, как помыслы младенца. Потому что его получают тут же, это побочный продукт фотосинтеза живых растений. Такому воздуху можно смело присуждать большую медаль Общества искоренения дурных намерений.
И экипаж все время что-то чистит, полирует, моет, стерилизует – словом, они очень стараются!
И все же даже от новенького суперлюксового лайнера, вроде нашего «Трезубца», так и разит людским потом и первородным грехом с неопределенными обертонами гниющей органики, досадных инцидентов и прочего, о чем лучше не вспоминать. Однажды Па взял меня на вскрытие древней марсианской гробницы – тогда-то я и поняла, почему у ксеноархеологов всегда под рукой кислородные маски. Но от корабля прет еще хуже, чем из гробницы.
И жаловаться казначею бессмысленно. Он выслушает вас с профессиональным сочувствием и пошлет с вами кого-нибудь из команды – опрыскать вашу каюту каким-то составом (который, подозреваю, просто притупляет на время ваше обоняние). Но его сочувствие не настоящее, потому что этот бедолага просто ничего не чувствует. Он столько лет провел на кораблях, что давно принюхался и не замечает эту специфическую вонь. Кроме того, он знает, что воздух чист, – это показывают все корабельные приборы. Так что космонавт-профессионал просто не поймет, о каком таком запахе вы говорите.
И к жалобам пассажиров на «невыносимое зловоние» казначей и вся остальная команда тоже привыкли – поэтому они симулируют сочувствие и делают вид, что исправляют дело.
Лично я жаловаться не стала. Если ты хочешь, чтобы вся команда ела у тебя из рук, не стоит начинать с брюзжания. Но все прочие новички жаловались, и я их вполне понимала. Честно говоря, у меня забрезжило сомнение, стоит ли мне становиться капитаном исследовательского судна.
А дня через два мне уже казалось, что корабль основательно подвычистили, и я думать забыла о запахе. Я поняла, почему космонавты не чувствуют запахов, на которые жалуются пассажиры: их нервные узлы просто отсекают привычную вонь, вроде как компьютеры у астрономов игнорируют объекты, чьи орбиты заложены в их память.
Конечно, запах не исчез. Наверное, он въедается прямо в металл и останется там, пока корабль не отправят на переплавку. Слава богу, что нервная система у людей бесконечно адаптивна.

А вот моя собственная нервная система показала себя не слишком адаптивной во время блицразведки «Трезубца»; добро еще, что за завтраком я ничего не пила и почти ничего не ела. Мой желудок пару раз порывался к действию, но я строго внушила ему, что сейчас не до него: мне очень хотелось осмотреть корабль и не было времени потакать слабостям, «кои суть бремя всякой плоти».
«Трезубец» оказался очень даже ничего – в точности как на рекламных проспектах… если не считать этого ужасного запаха. Бальный зал роскошный и такой большой, что можно увидеть, как пол загибается, повторяя форму корабля… только он не кажется изогнутым, когда ты по нему ходишь. На корабле все палубы такие – а это единственное помещение, где ориентация пола всегда точно соответствует скорости вращения корабля. Еще есть кают-компания, здесь на потолке показывают виды открытого космоса, можно переключить на голубое небо с пушистыми облаками. Там уже вовсю дребезжали какие-то старые перечницы.
Обеденный салон был ничего, но он показался мне маловат, я живо вспомнила предупреждение из рекламного проспекта о первых-вторых сменах и рванулась поторопить дядю Тома, а то все хорошие места разберут до нас.
В каюте его не было. Я по-быстрому заглянула за все двери, но не нашла его. Зато в своей комнате я обнаружила Кларка – он закрывал мой чемодан!
– Что ты тут забыл? – возмутилась я.
Он так и подскочил, но тут же надел личину тупицы.
– Я посмотрел, нет ли у тебя таблеток от тошноты, – соврал он деревянным голосом.
– И для этого перерыл все мои вещи! – Я потрогала его щеки – жара не было. – Нет у меня никаких таблеток. Но я знаю, где каюта врача. Если тебе плохо – давай отведу; он тебя вдосталь ими накормит.
Он отстранился:
– Ой, да все уже прошло.
– А теперь слушай меня, Кларк Фрайз. Если ты…
Но он и не думал слушать: скользнул мимо меня в свою комнату, затворил дверь и щелкнул замком.
Я закрыла чемодан – и тут меня осенило. Именно этот чемодан собирался досматривать инспектор, когда Кларк отмочил насчет «пыльцы блаженства».
Мой младший братец никогда ничего не делает без причины. Никогда.
Причины эти могут быть совершенно непостижимы для других, но стоит копнуть поглубже, и вы убедитесь, что в них нет ничего бессмысленного. Мой братец логичен, как компьютер… и почти такой же бесчувственный.
Теперь я понимала, зачем ему понадобился тот нелепый скандал на таможне.
Я понимала, почему центрифуга показала вес на три кило тяжелее.
Единственное, чего я не понимала, так это что  он протащил в моем багаже.
И зачем ?

Интерлюдия

Рад видеть, Подди, что ты снова взялась за дневник. Дело, конечно, не в твоих забавных девчачьих суждениях; просто ты иногда (хоть и не часто) снабжаешь меня фрагментами полезной информации.
Если я взамен могу чем-нибудь помочь – только позови. Может, надо поднатаскать тебя по части грамматики? Твои излюбленные неполные предложения изобличают неполное мышление. Тебе не кажется?
Разберем чисто теоретически проблему доставки с невскрываемой пломбой. Поскольку пломбу действительно невозможно вскрыть, мысли в этом направлении не принесут ничего, кроме головной боли. Но полный анализ ситуации подсказывает очевидный факт: всякий кубический или квазикубический объект имеет шесть граней. А пломба стоит лишь на одной из шести сторон.
Разовьем эту мысль. Квазикуб нельзя передвинуть – порвутся провода, но пол под ним можно опустить на сорок восемь сантиметров, хотя на это и уйдет целый день.
Если бы эта проблема не была чисто теоретической, я бы посоветовал вооружиться зеркалом, фонарем на длинной ручке, инструментами, приспособленными для работы под углом, и, конечно, запасом терпения.
Именно его тебе вечно не хватает, Под, – терпения.
Надеюсь, оно поможет тебе решить чисто теоретический вопрос насчет «пыльцы блаженства». И сделай милость, не стесняйся обращаться ко мне со своими маленькими проблемами.

Глава 5

Первые три дня Кларк все время запирал свою комнату – я точно знаю, потому что торкалась в дверь всякий раз, когда он выходил из номера.
На четвертый день он оставил ее незапертой, причем можно было сказать наверняка, что самого его в ближайший час не будет: он записался на экскурсию по тем отсекам, куда пассажиров обычно не пускают. Меня такие экскурсии уже не интересовали – к этому времени я успела укомплектовать из членов экипажа личную эскортную службу «Подди-спэшел». С дядей Томом хлопот не было – на экскурсию он не пошел, это нарушило бы его принцип недеяния, но он стакнулся с любителями пинокля и все время торчал в курительном салоне.
Замки на дверях кают не проблема для девушки, у которой есть пилка для ногтей, кусочек того, кусочек сего и свободный доступ в контору казначея – словом, для меня.
И тут обнаружилось, что возиться с замком не надо: язычок не защелкнулся. Я прикинула, что выиграю на этом минут двадцать, и вздохнула с облегчением.
Не буду подробно описывать процедуру обыска. Но уверена, что даже бюро расследований не провернуло бы его быстрее и аккуратнее, если бы располагало только голыми руками – и никакого оборудования. Предметом моих поисков было что-то запрещенное к вывозу из списка, который нам выдали на Деймосе, – и я внимательно изучила свой экземпляр. Весить он должен три кило с небольшим. Кларку пришлось прятать его в багаже, значит он большой и жесткий, иначе бы братец спрятал его на себе и хладнокровно положился бы на свою молодость, невинный вид плюс покровительство дяди Тома. В противном случае он не стал бы рисковать, пряча его в моем багаже, – у него ведь не было гарантии, что можно будет вызволить предмет без моего ведома.
Мог он рассчитывать, что я брошусь осматривать корабль, прежде чем распакую вещи? В принципе – да, хотя я сделала это под влиянием минуты. Приходится признать, что Кларк возмутительно точно и часто предугадывает мои действия. Как противника его нельзя недооценивать. Конечно, он рисковал, но это был «обдуманный риск», совсем небольшой.
Ладно. Большое, довольно массивное и запрещенное невесть что. Но я не знала, как оно выглядит, и должна была учитывать, что любая вещь, отвечающая первым двум параметрам, могла быть совершенно невинной с виду оболочкой.
Итак, я взялась за дело…
Минут через десять я установила, что оно может быть только в одном из трех чемоданов, – их я нарочно оставила напоследок. В каюте полным-полно всяких лючков, ниш, подставок и прочего, но я знала, какие из них можно открыть руками, какие – с помощью специальных электроинструментов, а какие невозможно открыть, не оставляя заметных следов, я уже пробовала (в своей каюте). Я бегло осмотрела их все и поздравила Кларка с тем, что у него хватило ума не использовать такие очевидные тайники.
Затем я проверила все легкодоступные места по принципу «Похищенного письма» – одежду в гардеробе и прочее. Книга вполне могла оказаться лишь похожей на книгу, а пиджак – на пиджак.
В итоге – ноль, зеро, пусто, и я с неохотой взялась за чемоданы, запоминая, как сложены вещи и в каком порядке.
Первый был пуст. Что-то, конечно, могло лежать за подкладкой, но весил он не больше обычного, и никакой тайник там не мог вместить ничего достаточно большого, что соответствовало бы нужным параметрам.
Второй – то же самое, да и третий выглядел малообещающе… пока я не нашла в его кармане конверт. О, ничего подходящего под мои параметры, ни массы, ни жесткости – просто обычный почтовый конверт. И все же я взглянула на него…
И тут меня взорвало.
На нем значилось:

МИСС ПОДКЕЙН ФРАЙЗ,
ПАССАЖИРУ К. К. «Трезубец».
Вручить на борту корабля 

Ах, мелкая сволочь!!! Перехватывать мою почту! Я еле открыла конверт – так меня трясло от ярости, – увидела, что его уже вскрывали, и совсем взбесилась. Слава богу, письмо было на месте. Я судорожно развернула его и прочла.
Всего пять слов:

«Привет, Под. Опять ты шпионишь», –
написанные почерком Кларка.

Долго-долго я стояла столбом, красная как свекла, и переживала горькое осознание того, что меня снова с блеском развели как последнюю дуру.
Только три человека на всем белом свете способны заставить меня почувствовать себя дура дурой, и один из них – Кларк.
Позади меня кто-то кашлянул. Я резко обернулась. В дверном проеме (а ведь я защелкнула замок) стоял мой братец. Он улыбнулся и сказал:
– Привет, сестренка. Ищешь что-то? Тебе помочь?
Я не стала тратить время на оправдания и просто спросила:
– Кларк Фрайз, что ты протащил на корабль в моем багаже?
Он мигом надел личину клинического идиота, которая может довести самого уравновешенного педагога до визита к психиатру.
– О чем ты, Подди?
– Ты знаешь о чем! О контрабанде!
– А! – Он просиял лицом. – Ты о тех двух кило «пыльцы блаженства»? Господи, сестренка, мне бы твои заботы! Не было никакой «пыльцы», я просто прикололся над этим надутым инспектором. Я думал, до тебя дошло.
– Я говорю не о «двух кило пыльцы»! Я говорю о трех кило невесть чего, что ты спрятал в моем багаже.
Он скроил озабоченную рожу:
– Под, ты хорошо себя чувствуешь?
– Удушу, перхоть!!! Не строй из себя дурака, Кларк Фрайз! Ты все прекрасно понимаешь! Когда меня крутили на центрифуге, я и мой багаж потянули на три кило сверх положенного. Ну?!
Он задумчиво меня осмотрел и с сочувствием произнес:
– Мне не хотелось огорчать тебя, Подди, но ты, похоже, чуть пополнела. Наверное, здешняя еда слишком калорийна, а у тебя не хватает воли ограничить себя. Подумай над этим, Подди. Плохо, когда девушка не следит за фигурой. Она ни на что не сможет рассчитывать в жизни. Мне так говорили.
Жаль, что в руке у меня был конверт, а не топор. Я услышала утробное рычание, поняла, что рычу это я, и тут же перестала.
– Где письмо из этого конверта?
– Да оно же у тебя в руке, – удивленно сказал Кларк.
– Это? И это все? Больше там ничего не было?
– Ничего. Только пара слов от брата к своей сестричке. Я что-то не то написал? Мне казалось, они как раз подходят к такому случаю… Я же знал, что письмо вскоре попадет к тебе. – Он гадко улыбнулся. – В следующий раз, когда тебе захочется покопаться в моих вещах, скажи мне. Я помогу. Видишь ли, там могли быть сюрпризы, которые делают бо-бо. Для разных недоумков, которые не смотрят, куда лезут. Я бы не хотел, чтобы на них напоролась моя сестричка.
Говорить было больше не о чем. Я рванула мимо него в свою каюту, заперла дверь и разревелась…
Потом взяла себя в руки, привела в порядок лицо – я при этом обхожусь без полного комплекта чертежей – и решила впредь не говорить об этом с Кларком.
Но с кем же тогда? С капитаном? Его я уже хорошо изучила: капитанское воображение не простирается дальше следующей точки траектории. Как сказать ему, что мой братец везет контрабандой невесть что и хорошо бы обыскать весь корабль, ибо в каюте этой штуки нет? Не будь дурой в кубе, Подди! Во-первых, капитан лишь посмеется над тобой, а во-вторых, ты на самом деле не хочешь, чтобы Кларка поймали, – маме и Па это не понравится.
Поговорить с дядей Томом? Он тоже не поверит, а если и поверит – сам пойдет к капитану… с теми же катастрофическими последствиями.
Я решила не тревожить дядю Тома до поры до времени. Лучше я буду держать глаза настежь, ухо востро и сама найду ответ.

Конечно, забота о грешной Кларковой душе не занимала все мое время (если вообще его занимала, будем говорить честно): ведь я первый раз летела на настоящем космическом корабле – то есть была на полпути к своей мечте – и мне было чем заняться и чему поучиться.
В этом плане рекламный проспект был достаточно честен – но он не давал всей картины.
Вот, к примеру, фраза из роскошного буклета «Линии Треугольника»: «…полные романтики дни в Марсополисе, городе, который древнее, чем само время. Экзотические ночи под стремительно летящими марсианскими лунами…»
А теперь переведем это на нормальный человеческий язык. Я люблю Марсополис, это мой родной город, но романтики в нем не больше, чем в бутерброде без джема. Районы, в которых живут люди, построили сравнительно недавно, построили для житья и работы, а не для романтики. Что касается руин за городом, то, во-первых, марсиане называли свой город отнюдь не «Марсополисом», а во-вторых, яйцеголовые, включая Па, закрыли от туристов все самое интересное, дабы они не царапали свои инициалы на том, что было древним городом еще в те времена, когда каменный топор считался самым современным супероружием. Кроме того, марсианские руины не кажутся людям ни красивыми, ни живописными, ни впечатляющими. Чтобы оценить их, нужно прочесть по-настоящему хорошую книгу с иллюстрациями, диаграммами и доступными пояснениями, например «Путь, непохожий на наш», которую написал Па.
Что же касается тех «экзотических ночей», то у нас, на Марсе, человека, который окажется на улице после заката без крайней необходимости, нужно немедленно отправить к психиатру. Там холодно. Сама я всего лишь дважды видела Фобос и Деймос ночью, и оба раза не по своей вине. И тогда мне было не до «стремительно летящих лун», я думала только о том, как бы не замерзнуть насмерть.
В том, что касается самих кораблей, эти рекламные брошюрки предельно точны в деталях – но при этом откровенно вводят в заблуждение. Конечно, «Трезубец» – настоящий дворец, могу поручиться. Действительно, чудо из чудес, что такой огромный, такой роскошный и такой невероятно комфортабельный механизм способен «пронести» (извините за выражение) через пространство.
Но взгляните на фотографии внутри…
Вы знаете, что я имею в виду: полноцветные трехмерные фотографии симпатичных молодых людей обоего пола, которые весело болтают, играют в кают-компании, танцуют в бальном зале… а еще – интерьеры «типичных кают».
Эта «типичная каюта» отнюдь не надувательство. Просто каюта снята хитрым объективом с хитрой точки, вот она и кажется вдвое больше. Что же касается веселых симпатичных молодых людей – ну, на нашем рейсе таких что-то не оказалось. Подозреваю, что это были профессиональные модели.
Таких молодых и симпатичных пассажиров на нашем «Трезубце» можно перечесть по большому пальцу одной руки. Наш типичный пассажир – прабабушка, гражданка Терры, состоятельная вдова, в космосе – первый раз и, возможно, последний, ибо она не уверена, что он ей нравится.
Честное слово, я не преувеличиваю, все наши пассажиры, похоже, сбежали из гериатрической клиники. Я вовсе не издеваюсь над старостью и хорошо понимаю, что и мне ее не миновать, если буду дышать еще какое-то время (900 миллионов вдохов-выдохов без поправки на тяжелую физическую работу). Старость может быть прекрасной, тому примером дядя Том. Но почтенный возраст не заслуга, это со всяким может случиться, вроде как с лестницы упасть.
Но я уже немного устала оттого, что молодость здесь считают уголовно наказуемым деянием.
Наш типичный пассажир-мужчина – того же вида, но числом поменьше. От своей супруги он отличается тем, что не смотрит на меня сверху вниз и порой пытается «по-отечески» шлепнуть меня. Я не верю в это «по-отечески», терпеть этого не могу, избегаю, насколько это в человеческих силах, – но обо мне все равно идут толки.
Наверное, я бы не так удивилась тому, что «Трезубец» – суперлюкс для престарелых, если бы лучше разбиралась в экономических аспектах повседневной жизни, но мой опыт в этих вопросах (открыто признаю) еще очень ограничен.
«Трезубец» – дорогой корабль. Очень дорогой. Нас с Кларком здесь вообще бы не было, не выкрути дядя Том руки доктору Шонштейну. О, я полагаю, что дядя Том может себе позволить все на высшем уровне, ведь он входит в вышеназванную категорию, правда только по возрасту, а не по темпераменту. Па с мамой собирались лететь на «Космопроходце», дешевом грузовике, из тех, что летают по экономичным траекториям. Па и мама не бедняки, но и богачами им, похоже, не бывать: ведь им предстоит вырастить пятерых детей.
Кто может позволить себе летать на роскошных лайнерах? Правильный ответ: старые богатые вдовы, состоятельные супруги-пенсионеры, большие шишки, чье время так дорого, что им приходится летать самыми скоростными кораблями, и редкие исключения из людей другого сорта.
Мы с Кларком – именно такие исключения. Еще одно исключение на нашем корабле – мисс… ну, скажем, Герди Фицснаггли. Если я назову ее настоящее имя и если мои записи попадутся кому-нибудь на глаза, ее слишком просто будет опознать. Я считаю, Герди классная, и плевать мне, что там шипят корабельные сплетницы. Похоже, пока я не поднялась на борт, все молодые офицеры были ее личной собственностью – во время полета с Земли до Марса, я имею в виду. Я отхватила порядочный кусок от ее монополии, но она не в обиде на меня и нисколько не ревнует, обращается со мною тепло, как женщина с женщиной; о жизни и мужчинах я узнала от нее гораздо больше, чем от мамы.
(Похоже, моя мама несколько наивна в тех вопросах, в которых Герди разбирается лучше всего. Наверное, это удел всех женщин-инженеров, которые стараются обыграть мужчин в мужских играх, – из-за этого они вынуждены вести довольно ограниченную социальную жизнь. Мне следует заняться этим всерьез… ведь такое может статься и с женщиной-астронавтом, а мой генеральный план не предусматривает превращения в скисшую старую деву.)
Герди примерно вдвое старше меня, иначе говоря, почти девочка в сравнении с прочей компанией. Тем не менее, возможно, рядом со мной она начинает выглядеть немного более зрело, чем нужно. С другой стороны, возможно, соседство моей не совсем еще оформившейся фигуры подчеркивает ее прелести, достойные Елены Прекрасной. Как бы то ни было, в одном я уверена: с моим прибытием на корабль давление на Герди ослабло – сплетницы получили две мишени вместо одной.
А они постоянно сплетничают. Одна, например, сказала о Герди: «Она поменяла больше колен, чем салфетка!»
Если и так, надеюсь, ей это понравилось!
Теперь о наших веселых танцевальных вечерах в нашем гигантском бальном зале. Свершаются они по вторникам и субботам, исключая время стоянок в портах. Музыка начинается в 20:30, и к этому времени Женская ассоциация охраны моральных устоев уже занимает места согласно штатному расписанию. Присутствует, дабы блюсти меня, дядя Том – он очень представителен во фраке. Присутствую я, на мне вечернее платье, далеко не такое девчачье, каким оно было во время покупки, – по причине очень  деликатного хирургического вмешательства, произведенного мной при закрытых дверях. Мама бы его точно не узнала. Присутствует даже Кларк, потому что больше тут ничего интересного не происходит и он боится что-то пропустить. Чтобы попасть на бал, ему тоже приходится напяливать фрак, и он так хорошо сидит на нем, что я горжусь братом.
У чаши с пуншем мнутся младшие офицеры, в парадных мундирах они чувствуют себя немного неловко.
Капитан по одному ему известному принципу выбирает одну из вдовушек и ведет ее танцевать. Двое мужей приглашают своих благоверных. Дядя Том предлагает мне руку и выводит на танец. Двое-трое младших офицеров следуют примеру капитана. Кларк, пользуясь моментом, атакует чашу с пуншем.
Но никто не приглашает Герди.
Это неспроста. Капитан сказал свое слово  (абсолютно точные сведения от моих агентов), и ни один офицер не смеет приглашать мисс Фицснаггли, пока не протанцует по крайней мере дважды с другими партнершами. И я в данном случае – не «другая партнерша», потому что, начиная с отлета с Марса, запрет был распространен и на меня.
Попробуйте скажите после этого, что капитан – не последний абсолютный монарх !
На площадке теперь топчутся шесть или семь пар, и веселье в полном разгаре. Это максимум. Девять десятых кресел занято, а по площадке можно кататься на велосипеде, не опасаясь налететь на танцоров. У зрительниц такой вид, будто они вяжут близ черных колесниц. Не хватает лишь гильотины посреди зала.
Музыка прерывается. Дядя Том провожает меня на место и приглашает Герди – капитан не выражает неудовольствия, ведь дядя Том платит наличными. Я все еще табу, поэтому я иду к пуншевой чаше, отбираю у Кларка бокал, приканчиваю его сама и говорю:
– Пошли, Кларк. Так и быть, разрешаю тебе попрактиковаться.
– Э-э-э, да это же вальс! – (или флай хоп, или гиассэ, или файф стэп – то есть нечто совершенно неприемлемое).
– Пошли… а то я скажу мадам Грю, что ты давно хочешь ее пригласить, только стесняешься.
– Только попробуй – я ее уроню! Нарочно споткнусь и опрокину!
Все же Кларк понемногу сдается, и я торопливо развиваю успех:
– Лучше выводи меня и потопчись чуток на моих ногах, или я сделаю так, чтобы Герди вообще с тобой не танцевала.
Это решает дело. Кларк в муках переживает свою первую щенячью любовь, и Герди ведет себя по-джентльменски, обращается с ним на равных и с теплой учтивостью принимает знаки внимания.
Итак, Кларк танцует-таки со мною. Танцует он вполне прилично, и вести его почти не приходится. Он любит танцевать, но не хочет, чтобы кто-нибудь (особенно я) подумал, будто ему нравится танцевать с сестрой. Я невысокого роста, и потому мы неплохо смотримся со стороны. А тем временем Герди отлично смотрится с дядей Томом. Это, конечно, заслуга Герди, ведь у дяди Тома нулевое чувство ритма, хотя и масса энтузиазма. Но Герди может танцевать с кем угодно. Если бы партнер сломал ногу, она бы сломала свою в том же месте. Но толпа помаленьку редеет: мужья, отработав первый танец, слишком устали для второго, а заменить их некому.
Да, здорово мы веселимся на нашем роскошном «Трезубце»!
Честно говоря, мы по-настоящему веселимся. После второго танца мы с Герди вольны выбирать кавалеров из младших офицеров. Все они танцуют хорошо или, во всяком случае, здорово поднатаскались. Около 22:00 капитан удаляется спать, а вскоре и бдительные вдовушки исчезают одна за другой. Ближе к полуночи остаемся только мы с Герди, полдюжины младших офицеров и казначей – он по долгу службы перетанцевал со всеми дамами и наслаждается честно заработанным отдыхом. Кстати, для своих лет он неплохо танцует.
С нами обычно остается и миссис Грю – она отнюдь не солидарна с вязальщицами и хорошо относится к Герди. Это пухлая старушка, под завязку набитая грехами и острыми шутками. Она не ждет, что кто-то пригласит ее, просто ей нравится смотреть на молодежь. И офицеры любят с ней поболтать. Она веселая.
Где-то к часу ночи дядя Том присылает Кларка сказать мне, чтобы я шла спать, если не хочу ночевать в коридоре. Конечно, он шутит, но я ухожу – у меня гудят ноги.
Старый добрый «Трезубец»!

Глава 6

Капитан понемногу ускоряет вращение корабля, чтобы искусственная гравитация сравнялась с силой тяжести на Венере. Это 84 % земной нормали, то есть вдвое больше той, к которой я привыкла. Так что бо́льшую часть времени, свободного от изучения астронавигации и пилотирования, я провожу в спортивном зале, тренируюсь для Венеры. Не хочу вдруг оказаться слабой и неловкой.
Если я смогу приспособиться к 0,84 g , переход к земной нормали покажется мне тортом с шоколадной глазурью. Наверное.
Обычно зал в полном моем распоряжении. Большинство пассажиров – с Земли или с Венеры, им нет нужды адаптироваться к повышенной гравитации Венеры. Из дюжины с лишком марсиан, похоже, я одна всерьез принимаю грядущие тяготы. А пригоршню инопланетян, летящих с нами на корабле, мы даже не видим – они сидят в своих специально оборудованных каютах. Тренируются офицеры (многие из них настоящие фанатики спорта), но только в те часы, когда пассажиры обычно отдыхают.
Так вот, в тот день (тринадцатого Цереры по-нашему, но на «Трезубце» пользуются земным исчислением, так что пусть будет девятого марта, хотя земное время и отнимает по полчаса сна от каждой ночи) я ворвалась в зал такая злая, что готова была плеваться ядом. Я хотела убить сразу двух зайцев: спустить пар (по крайней мере до того уровня, который не грозит заточением в кандалы за нанесение увечий), ну и мускулы подкачать заодно.
И увидела там Кларка. Он был в шортах и со здоровенной штангой.
Я так и замерла, а потом выпалила:
– Что ты здесь делаешь?
– Тупею по твоему примеру, – усмехнулся он.
Правильно, сама напросилась: никто и ничто не запрещает Кларку тренироваться в зале. Я заткнулась, отшвырнула накидку и начала разминку, чтобы разогреться.
– Сколько весит? – спросила я про штангу.
– Шестьдесят кило.
«Я взглянула на стену: гравитометр показывал 0,52 g . Прикинула в уме: 52/37 от шестидесяти, то есть единицы, плюс 900 на 37, да еще 1/9 до 1000 на 40, получим 25 – одним словом, то же, что поднять 85 килограммов на Марсе».
– Чего же ты потеешь?
– Вовсе я не потею. – Он положил штангу. – Посмотрим, как ты справишься.
– Давай!
Он отошел, я присела, взялась за гриф… и передумала.
Поверьте мне на слово, дома я все время работала с 90 кило, да и здесь каждый день я проверяла показания гравитометра на стене и нагружала штангу до привычного веса плюс немного больше каждый день. Моя цель (похоже, безнадежная) – поднимать со временем на Венере ту же массу, какую я поднимала дома на Марсе.
Так что я вполне осилила бы 60 кило при 0,52 % земной нормали.
Но для девушки было бы ошибкой демонстрировать физическое превосходство перед мужчиной… даже если это всего лишь ее брат. Особенно если у этого брата злокозненный характер, а вы вдруг придумали, как использовать это в своих целях. Помните, я уже говорила, что если вы кого ненавидите, то Кларк – идеальный компаньон.
Так что я отдувалась и хрюкала, стараясь сыграть получше, потом вывела гриф на грудь, начала выжимать…
– Помоги, – заверещала я.
Кларк одной рукой подтолкнул в середине грифа, и мы выжали штангу до конца.
– Держи за меня, – выдавила я сквозь зубы.
Он опустил штангу на пол.
– Ух, Кларк, ты стал ужасно сильным, – вздохнула я.
– Стараюсь.
Сработало: Кларк растаял до такой степени, какую позволяла его натура. Я предложила заняться акробатикой, если он не прочь работать внизу. Я, видите ли, не уверена, что удержу его при 0,52 g .
Он был не против – это давало лишний повод побыть мужественным и мускулистым. А уж он-то точно удержит меня, ведь я на 11 кг легче штанги, которую он только что поднял. Когда он был поменьше и оставался на моем попечении, мы частенько этим занимались, но тогда я поднимала его – только при этом условии он помалкивал. Сейчас он с меня ростом и, боюсь, сильнее. Мы все еще кувыркаемся немного, но внизу работаем по очереди – дома, конечно.
Но при полуторной тяжести я предпочла не рисковать. Когда он поднял меня в стойку на вытянутых руках, я перешла к следующей фазе своего плана:
– Слушай, Кларк, как ты относишься к миссис Роуйер?
Он фыркнул и издал непристойный звук:
– А в чем дело?
– Да так. Мм… не знаю, стоит ли говорить.
– Ты что, хочешь, чтобы я оставил тебя стоять в воздухе?
– Только посмей!
– Тогда договаривай, раз начала.
– Ладно. Только подожди, я встану на ноги.
Он подождал, я встала ему на плечи и спрыгнула на пол. При повышенном тяготении главное не сколько ты весишь (хотя это тоже важно), а быстро ли ты падаешь. А у Кларка, если вывести его из себя, не заржавеет оставить меня в воздухе вниз головой.
– Ну так что насчет миссис Роуйер? – спросил он.
– Так, ничего особенного. Просто она считает всех марсиан швалью.
– Вот как? Ну, значит, это взаимно.
– Точно так. По ее мнению, это позор для «Линии» – позволять нам путешествовать первым классом… и капитан, мол, не должен был сажать нас за один стол с порядочными людьми.
– Давай-ка поподробнее.
– Да тут, пожалуй, нечего рассказывать. Мы же отбросы общества. Ссыльные. Сам знаешь.
– Забавно, – процедил Кларк. – Очень забавно.
– И ее подруга миссис Гарсиа с нею согласна. Но наверное, не стоит об этом говорить. Ведь у каждого есть право на собственное мнение.
Кларк не ответил, а это очень плохой признак. Вскоре он ушел, так и не сказав ни слова. Я вдруг испугалась, что выпустила джинна из бутылки, окликнула его, но он не обернулся. Слух у него в полном порядке, но иногда он не желает слушать.
Все равно было уже поздно. Я надела сбрую для грузов, добавила себе вес до венерианского и начала пробежку на тренажере. Вскоре я как следует пропотела и была вполне готова к душу и смене белья.
Откровенно говоря, мне было наплевать, что станется с этими гарпиями, и я надеялась, что Кларк проведет все на обычном высоком уровне, а сам останется чистеньким. И даже вне подозрений. Но я не сказала Кларку и половины того, что услышала.
Честное слово, до полета на «Трезубце» я не догадывалась, что можно презирать людей просто за их происхождение или место жительства. Конечно, я встречала туристов с Земли, чьи манеры оставляли желать лучшего, но Па говорит, что все туристы кажутся нахальными, потому что они чужаки и не ведают местных обычаев. Я поверила, потому что Па никогда не ошибается. А профессор-землянин, которого он однажды приводил к нам обедать, был само очарование – это доказывало, что и у землян бывают хорошие манеры.
Когда мы только появились на корабле, я заметила, что пассажиры «Трезубца» чуждаются нас, но не придала этому значения. В конце концов, даже на Марсе, где нравы просты и естественны, как и на всяком фронтире, незнакомые люди не бросаются друг другу на шею. Кроме того, большинство пассажиров летели с Земли; они уже сбились в кланы и клики, а мы были вроде новых ребят в чужой школе.
Как бы то ни было, я говорила «доброе утро» всем, кого встречала в коридорах, а если мне не отвечали – списывала это на глухоту. Что было естественно в их возрасте. Во всяком случае, пассажиры мало меня трогали, меня гораздо больше привлекала дружба с офицерами корабля, особенно с пилотами: они могли добавить к моим книжным познаниям бесценный практический опыт. Девушке очень трудно попасть на курсы пилотов, ей надо быть вчетверо лучше кандидата-мужчины, и здесь может помочь любая мелочь.
Мне сразу же подвернулся отличный случай: в столовой нас посадили за стол капитана!
Это, конечно, из-за дяди Тома. Я не настолько тщеславна, чтобы воображать, что «мисс Подкейн Фрайз из Марсополиса» что-то значит. (Ладно, подождите лет десять!) А вот дядя Том, хоть он всего лишь любитель пинокля и мой любимый старичок, все же старший полномочный сенатор Республики. Наверняка старший менеджер «Линии Треугольника» в Марсополисе хорошо знал это и постарался, чтобы об этом узнал и казначей «Трезубца».
Так или иначе, я не из тех, кто отвергает дары небес, каким бы путем они ни достались. С первых же минут я начала обрабатывать капитана Дарлинга. Честное слово, у него такая фамилия – Бэррингтон Бэбкок Дарлинг. Интересно, не зовет ли его жена «Бэби Дарлинг»?
Ясное дело, на борту у капитана нет имени: для команды он капитан, хозяин, шкипер, за глаза – Старик. Но никогда его не называют по имени – он просто величественное и безличное олицетворение власти.
(Интересно, будут ли меня когда-нибудь называть за глаза Старухой? Это как-то неправильно звучит.)
Но со мной капитан Дарлинг не величествен и не безлик. Я вознамерилась внушить ему, что я ужасно мила, что я моложе своих лет, что совершенно благоговею перед ним и что я… не слишком умна. При первом знакомстве не стоит показывать мужчине, что у вас есть мозги, – это сделает его неспокойным и подозрительным, вроде как Цезарь опасался «худого и голодного» вида Кассия. Сперва надо перетянуть мужчину на свою сторону, а уж потом можно позволить ему – помаленьку – обнаружить у вас интеллект. Пусть думает, что ваш ум отпочковался от его собственного.
Так что я задалась целью внушить капитану чувство стыда за то, что я не его дочь (у него, к счастью, одни сыновья). И не успела окончиться первая трапеза, как я открылась ему в своем страстном желании учиться на пилота… скрыв, конечно, более высокие амбиции.
И Кларк, и дядя Том сразу поняли мою игру. Но дядя Том ни за что бы меня не выдал, а Кларк просто молча скучал с презрительным видом, потому что Кларк не стал бы вмешиваться даже в Армагеддон, если бы ему не светило за это десять процентов прибыли.
Мне все равно, что подумали родственники о моей тактике, главное – она сработала. Капитана Дарлинга, очевидно, позабавили мои грандиозные и «невозможные» амбиции… и он предложил показать мне центр управления.
Первый раунд по очкам выиграла Подди.
Теперь я – неофициальный талисман корабля с правом свободного посещения центра управления и почти такими же привилегиями в инженерном отсеке. Ясное дело, капитан не стал убивать время, обучая меня практической навигации. Он провел меня по центру управления и на ясельном уровне объяснил, как что работает, а я слушала, старательно делая большие глаза. Я чувствую, что интересую его, но по-особому. Он не то чтобы стремится усадить меня к себе на колени (он слишком практичен и слишком благоразумен, чтобы делать что-нибудь в этом роде!), а я не то чтобы поощряю такие стремления, но стараюсь поддерживать с ним теплые отношения и с видом изумленного котенка слушаю его рассказы, пока он литрами вливает в меня чай. Я и в самом деле хороший слушатель, ведь никогда не знаешь наперед, где обретешь что-нибудь полезное. Кроме того, в любой точке Вселенной женщина может прослыть «очаровательной», если слушает, пока говорит мужчина.
Но капитан Дарлинг не единственный астронавигатор на корабле.
Он запустил меня в центр управления, а я сделала все остальное. Второй помощник капитана, мистер Суваннавонг, просто диву дается, как быстро я усваиваю математику. Ему кажется, будто это он научил меня решать дифференциальные уравнения. Действительно, когда дело дошло до чертовски сложных формул, которые используют для корректировки вектора корабля при постоянном ускорении, так оно и было. Но если бы я не прослушала дополнительный курс в прошлом семестре, я бы ни слова не поняла из его объяснений. Сейчас он учит меня составлять программу для баллистического компьютера.
Третий – младший астронавигатор мистер Клэнси – еще доучивается, чтобы получить неограниченный сертификат, и у него есть все нужные мне справочники и учебные пленки. Он тоже всегда готов к услугам. Он не намного старше меня и вполне мог бы заболеть хватательной болезнью… но только законченный болван полезет к женщине, когда она сама не дает ему повода. Мистер Клэнси далеко не глуп, а я поводов не даю.
Может быть, я поцелую его… минуты за две перед тем, как навсегда покину корабль. Не раньше.
Все они крайне предупредительны и считают мой серьезный подход к наукам очень милым. Хотя, правду сказать, практическая астронавигация оказалась куда труднее, чем я ожидала.

Я догадывалась, что главным поводом к отчетливой неприязни (которую я не могла не почувствовать, несмотря на мое радостное «Доброе утро!») было то, что нас посадили за стол капитана, хотя брошюрка «Добро пожаловать на „Трезубец“!» (а она есть в каждой каюте) ясно говорит, что в каждом порту сотрапезники капитана меняются – такова традиция – и что выбирают их из новых пассажиров.
Не думаю, что предупреждение делает эту рокировку приятнее, мне, например, совсем не понравится, когда на Венере меня выпихнут из-за капитанского стола.
Но это лишь одна из причин…
Только три пассажирки относились ко мне дружелюбно: миссис Грю, Герди и миссис Роуйер. Миссис Роуйер я встретила раньше всех и поначалу думала, что она мне понравится. Конечно, она скучновата, но к скуке у меня иммунитет, а она была приветлива со мной. Я повстречалась с нею в кают-компании в первый же день. Она поймала мой взгляд, улыбнулась, пригласила присесть рядом и засыпала вопросами о моей жизни на Марсе.
Я рассказала, хотя и не всю правду. Я сказала, будто Па – учитель, а мама воспитывает детей и что мы с братом путешествуем при нашем дяде. Нехорошо хвастать своими предками, это невежливо, а ведь могут и не поверить. Гораздо лучше, если люди сами узнают все хорошее о твоей семье. При этом можно надеяться, что ничего плохого до них не дойдет. (Я не хочу сказать, что за мамой и Па числится что-то плохое.)
Я сказала, что меня зовут Подди Фрайз.
– Подди? – переспросила она. – Мне кажется, в списке пассажиров я видела другое имя.
– Да, верно, мое полное имя – Подкейн, – объяснила я. – В честь марсианского святого.
Она о таком слыхом не слыхивала.
– Довольно странно давать девочке мужское имя, – вымолвила она.
Конечно, мое имя действительно необычно, даже среди людей Марса, но не по этой причине.
– Возможно, – согласилась я, – но ведь пол у марсиан – довольно условное понятие.
– Ты шутишь! – выпучилась она.
Я начала было объяснять, как марсианин перед созреванием выбирает один из трех полов… и что это имеет значение лишь на кратком этапе его жизни.
Но вскоре я сдалась, увидев, что уперлась в глухую стенку. Миссис Роуйер просто не могла вообразить другую жизнь, непохожую на ее собственную. Поэтому я быстро сменила тему:
– Святой Подкейн жил очень давно. Никто в точности не знает, мужчина это или женщина. Это просто традиция.
Конечно, традиция эта вполне определенна, и многие из живущих ныне настоящих марсиан ведут свой род от святого Подкейна. Па говорил, что мы точнее знаем то, что было на Марсе миллион лет назад, чем то, что было две тысячи лет назад на Земле. Во всяком случае, большинство марсиан включают «Подкейн» в длинный список своих имен – у них в ходу этакий генеалогический конспект. Считается, что он (или она, или оно) может в трудную минуту прийти на помощь своему «крестнику».
Как я уже говорила, Па – романтик, и ему показалось, что будет здорово снабдить девочку таким сильным покровителем. Я не романтична и не суеверна, но мне нравится носить имя, принадлежащее только мне, и никому другому из людей. Лучше быть Подди Фрайз, чем одной из сонмища Элизабет, Дороти или еще каких-нибудь.
Но я заметила, что миссис Роуйер это поставило в тупик, так что мы вскоре сменили тему. С высот своего опыта «старого космического волка», основанного на единственном перелете с Земли на Марс, она поведала мне много всякого о кораблях и космических полетах. В большинстве своем ее суждения и рядом не лежали с истиной, но я слушала и не перебивала. Она представила меня кое-кому из пассажиров и выложила массу сплетен о них, об офицерах корабля et cetera. Между делом она ознакомила меня со своими хворями, болячками и симптомами, поведала, какая важная шишка ее сын и какой важной шишкой был ее покойный муж, пообещала познакомить с достойными людьми , когда прибудем на Землю.
– Возможно, в отдаленных поселениях, вроде Марса, этому не придают особого значения, но в Нью-Йорке ужасно важно правильно начать !
Я определила ее для себя как глупую, но безвредную болтушку.
Однако очень скоро я обнаружила, что не могу от нее отделаться. Когда я шла через кают-компанию в центр управления, она ловила меня, и я не могла удрать, не прибегая к прямой грубости или явной лжи.
Вскоре она начала использовать меня как девочку на побегушках. «Подкейн, дорогая, не могла бы ты сходить ко мне в каюту за лиловой шалью? Она, кажется, на кровати… или в шкафу. Что-то меня знобит» или «Подди, детка, я звонила-звонила, а стюардесса словно оглохла. Принесешь мне книгу и вязанье? А заодно – чашечку чая из буфетной».
Ну ладно, я здоровая, а у нее, может, трещат коленки. Но это продолжалось бесконечно… а чуть погодя, вдобавок к личной стюардессе, я сделалась и ее личной сиделкой. Сначала она попросила почитать ей на сон грядущий. «Такая ужасная мигрень, а твой голос, лапочка, так успокаивает».
Целый час я читала, а потом еще час растирала ей виски и затылок. Конечно, человек время от времени должен для тренировки оказывать другим мелкие услуги. У мамы, когда она переработает, бывают жуткие головные боли, и массаж хорошо помогает.
В этот раз ей вздумалось заплатить мне. Я отказалась. Она настаивала:
– Ну-ну, детка, не спорь с тетей Флосси.
Я сказала:
– Нет, миссис Роуйер. Лучше передайте эти деньги в Фонд инвалидов космоса. А я не могу их взять.
Она сказала «фи» и «ерунда», при этом попыталась всунуть их мне в карман. Но я увернулась и пошла спать.
За завтраком я ее не видела – ей подают в каюту. Однако еще до полудня стюардесса сообщила, что миссис Роуйер хочет меня видеть в своей каюте. Это было совсем не ко времени: мистер Суваннавонг сказал, что если я зайду в рубку часам к десяти, в его вахту, то увижу весь процесс коррекции курса и он объяснит мне все стадии. Если она убьет более пяти минут моего времени, я опоздаю.
Все же я заглянула к ней. Она была, как и всегда, приветлива:
– А вот и ты, дорогая! Я так долго тебя ждала. Эта дура-стюардесса… Подди, милочка, вчера ты прямо чудо сотворила… а сегодня у меня буквально отнялась спина. Ты представить себе не можешь, как это ужасно! Вот если бы ты, по своей ангельской доброте, чуть-чуть помассировала меня… ну с полчасика, я бы воспрянула. По-моему, массажный крем вон там, на туалетном столике… Помоги мне, пожалуйста, снять халат.
– Миссис Роуйер…
– Да, душечка? Крем вон в том толстом розовом тюбике. Нужно всего…
– Миссис Роуйер, я не могу. У меня назначена встреча.
– Как так, дорогая? Ой, все это глупости, пусть подождут. На этом корабле ничего не делается вовремя. Тебе, наверное, лучше нагреть ладони перед…
– Миссис Роуйер, я не собираюсь этого делать. Если у вас болит позвоночник, я и дотрагиваться до него не должна, можно покалечить. Если хотите, я попрошу врача зайти к вам.
Внезапно от ее приветливости и следа не осталось.
– Ты хочешь сказать, что не желаешь этого делать?
– Можно сказать и так. Позвать вам врача?
– Ах ты гадкая… убирайся вон!
Я убралась.
Я встретила ее в коридоре, когда шла на обед. Она смотрела сквозь меня, я тоже промолчала. Шла она ровно, – видно, ее спине полегчало. В тот день мы встречались еще дважды, и оба раза она меня в упор не видела.
Утром следующего дня я торчала в кают-компании у визора – изучала учебную пленку мистера Клэнси о сближении и стыковке с помощью радара. Визор стоит в углу, за рядом искусственных пальм, и, возможно, они меня не заметили. А может, им было наплевать.
Я прервалась, чтобы отдохнули глаза и уши, и услышала голос миссис Гарсиа. Она разговаривала с миссис Роуйер.
– …я просто не могу смириться с тем, что они превратили Марс в источник прибыли. Почему они не оставили его диким и прекрасным?
М-с Роуйер. Чего же от них ожидать? Это жуткие люди!
Официальный язык корабля – орто, но многие пассажиры беседуют по-английски и часто с таким видом, будто никто не способен их понять. Эти даже не понижали голоса. Я решила слушать дальше.
М-с Гарсиа. Именно это я говорила миссис Римски. Они же все преступники.
М-с Роуйер. Если не хуже. Вы заметили эту маленькую марсианку? Племянницу, как они говорят, этого огромного черного дикаря?
Я сосчитала от десяти до ноля на древнемарсианском и напомнила себе, чем карается убийство. Я не против, когда меня называют «марсианкой». Они же ни черта не знали о Марсе, и уж во всяком случае, это не походило на оскорбление. Марсиане имели высокую культуру задолго до того, как люди поднялись с четверенек. Но «черный дикарь»! Дядя Том такой же смуглый, как я светлая. Маорийская кровь плюс марсианский загар подарили ему красивый цвет старой выделанной кожи. Не знаю, как другим, а мне нравится. И уж конечно, дядя Том никакой не дикарь – он умный, воспитанный, вежливый… и, где бы он ни появился, все его уважают.
М-с Гарсиа. Да, видела. По-моему, ничего особенного. Конечно, она эффектна, но все это дешевка, хотя и привлекает мужчин определенного сорта.
М-с Роуйер. Дорогая, вы не знаете и половины всего. Я попыталась ей помочь – мне было искренне ее жаль, и я всегда готова помочь тем, кто ниже меня по положению.
М-с Гарсиа. Ну конечно, дорогая.
М-с Роуйер. Я попробовала намекнуть ей, как правильно вести себя с приличными людьми. Я даже платила ей за разные мелкие услуги, чтобы она не чувствовала себя неловко. Но она оказалась неблагодарной тварью – вообразила, что может выжать из меня побольше. Она так грубо себя повела, так грубо, что я даже испугалась за свою жизнь. Мне пришлось выставить ее из моей каюты.
М-с Гарсиа. Вы мудро поступили, что отделались от нее. Кровь – хорошая или дурная – всегда дает себя знать. А смешанная кровь – это хуже всего. Сначала преступники… а потом это бесстыдное смешение рас! В этой семейке все налицо. Мальчишка совсем не похож на сестру, а дядя… хм… Вы ведь намекнули на это, дорогая? Вам не кажется, что она ему вовсе не племянница… а, скажем, гораздо ближе?
М-с Роуйер. Это на них похоже!
М-с Гарсиа. Ну же, Флосси, расскажите, что вам известно.
М-с Роуйер. Да ничего я не говорю. Но у меня есть глаза – как и у вас.
М-с Гарсиа. И это на виду у всех!
М-с Роуйер. Вот чего я никак не пойму – почему «Линия» позволяет этим  жить вместе с нами . Может, она и обязана возить их по какому-то глупому договору, но нельзя же заставлять нас общаться с ними… и даже есть за одним столом!
М-с Гарсиа. И я так же думаю. Как только вернусь домой, сразу же напишу им все, что об этом думаю. Всему есть предел. Знаете, мне сперва показалось, что капитан Дарлинг – джентльмен… Но когда я увидела этих созданий за его столом… я прямо глазам своим не поверила. Мне чуть не стало дурно!
М-с Роуйер. Да, конечно. Но ведь капитан и сам родом с Венеры.
М-с Гарсиа. Но на Венеру никогда не высылали преступников. И этот мальчишка… он сидит на моем месте, на моем стуле!
(Я отметила для себя: попросить главного стюарда заменить Кларку стул. Еще заразится, чего доброго.)
На этом они покончили с нами, «марсианами», и принялись перемывать косточки Герди, жаловаться на пищу и обслуживание и даже за глаза лягать кое-кого из своей шайки. Но я уже не слушала, просто молча сидела и молилась, чтобы достало терпения посидеть молча еще чуток: если бы они меня заметили, я бы их проткнула их же спицами.
Наконец они ушли поднабраться сил для второго завтрака. Я вскочила, переоделась в спортивный костюм и понеслась в зал, чтобы как следует измотаться и никого не покалечить.
Там я встретила Кларка и сказала ему все, что было нужно, – или немножко больше, чем нужно.

Глава 7

Мистер Суваннавонг сказал, что в любой момент мы можем попасть в радиационный шторм и что сегодня у нас будет учебная тревога, для практики, так сказать. Станция солнечной погоды на Меркурии сообщила, что наступает сезон вспышек. Предупреждены все корабли и обитаемые спутники. Предполагают, что сезон вспышек продлится около…
Хоп! Учебная тревога застала меня на середине фразы. Мы получили свою тренировку, и, думаю, капитан хорошенько напугал всех пассажиров. Кое-кто хотел наплевать на тревогу – их приволокли члены команды, облаченные в тяжелые скафандры. Приволокли и Кларка. Он оказался последним, кого выследили, и капитан Дарлинг публично отчитал его (выговор был шедевром ораторского искусства), а под конец пообещал, что, если в следующий раз Кларк не окажется в убежище первым, он безвылазно проведет там весь остаток рейса.
Кларк выслушал все это с обычной своей деревянной физиономией, но его, похоже, проняло, особенно угроза ограничения свободы. Уверена, что и на прочих пассажиров речь произвела должное впечатление. От таких словес за двадцать шагов волосы дыбом встают. Похоже, что именно для прочих она и предназначалась.
Потом капитан заговорил тоном терпеливого учителя и простыми словами объяснил, почему нужно бежать в убежище сразу же, даже если принимаешь в это время ванну, и почему все будут в безопасности, если выполнят инструкцию.
Он сказал, что во время солнечных вспышек возникает излучение, очень похожее на рентген. («И кое-что еще», – мысленно добавила я.) Такое излучение всегда присутствует в космосе, но вспышки делают его в 1000, а то и в 10 000 раз интенсивнее «нормального», а поскольку мы уже внутри орбиты Земли, это, мягко выражаясь, не подарок: незащищенного человека убивает быстрее, чем пуля в затылок.
Потом он рассказал, почему мы обходимся без брони в 1000 или в 10 000 раз толще нашей. Действует принцип каскада: внешний корпус поглощает более 90 % любого излучения; следом идет «кессон» (грузовые отсеки и баки с водой) – он задерживает еще немного. Потом идет внутренний корпус – цилиндр, на котором расположены каюты первого класса.
Во всех обычных случаях такой защиты хватает – уровень радиации в каютах ниже, чем у нас на Марсе, ниже, чем в большинстве мест на Земле, особенно в горах. Я так хочу посмотреть на земные горы, просто жуть!
Но вот в один прекрасный день на вас обрушивается по-настоящему плохая солнечная буря, и уровень радиации внезапно увеличивается в 10 000 раз. Можно во сне получить смертельную дозу и проснуться уже на том свете.
Волноваться, однако, не стоит. Убежище находится в самом центре корабля, под защитой еще четырех корпусов, и каждый задерживает свыше 90 % того, что на него попадает. Примерно так:

10 000
1000 (после первого внутреннего корпуса, это потолок пассажирской палубы)
100 (после второго корпуса)
10 (после третьего корпуса)
1 (после четвертого, внутри убежища)

На самом же деле защита гораздо лучше, и во время солнечной бури в убежище безопаснее, чем в Марсополисе.
Единственное (зато большое) неудобство – убежище расположено на центральной оси корабля, чуть позади центра управления и немногим его больше. Пассажиры плюс команда теснятся в нем как сельди в бочке. Мое место – ячейка чуть подлиннее, чем я сама, шириной в полметра и еще полметра в высоту. С обеих сторон торчат локти моих соседок. Я не страдаю клаустрофобией, но даже в гробу, наверное, просторнее.
Паек – сплошные консервы, которые хранятся там на случай чрезвычайных ситуаций, а средства личной гигиены иначе как «ужасными» не назовешь. Молю бога, чтобы это был просто солнечный шквал, за которым обычно следует хорошая «погода». Если нам суждено сидеть в убежище до Венеры, чудесное путешествие обернется кошмаром.
Капитан закончил так:
– У нас, вероятно, будет от пяти до десяти минут после предупреждения со станции «Гермес». Но это вовсе не значит, что вы будете добираться до убежища пять минут. Как только прозвучит сигнал тревоги, немедленно бегите в убежище! Со всех ног. Если вы раздеты, позаботьтесь прихватить что-нибудь, а одеваться будете уже здесь. Если вы задержитесь хоть на секунду, вы можете погибнуть.
Члены команды после сигнала обыщут всю пассажирскую зону. У них приказ – силой тащить в убежище любого, кто шевелится недостаточно быстро. Они не будут церемониться, я разрешаю им бить, пинать и волочь по полу.
И последнее. Кое-кто из вас пренебрегает личными счетчиками облучения. Закон позволяет мне наложить за это крупный штраф. Обычно я смотрю на это сквозь пальцы – здоровье ваше, не мое. Но во время чрезвычайной ситуации счетчики обязательны. Всем вам раздадут новые счетчики, старые нужно сдать врачу. Он снимет их показания и занесет данные в ваши карточки.
Потом он скомандовал отбой, и мы, потные и взъерошенные (я, во всяком случае), вернулись в пассажирскую зону. Едва я начала умываться, как сигнал тревоги зазвучал снова, и я пронеслась через четыре палубы со скоростью перепуганной кошки.
Кларк обошел меня на полдороге.
Это была всего лишь очередная тренировка. На этот раз все пассажиры уложились в четыре минуты, и капитан остался доволен.
До сих пор я спала голышом, но отныне каждую ночь буду надевать пижаму, а рядом класть халат, пока это не закончится. Конечно, капитан Дарлинг – душка, но слов на ветер не бросает. А я не хочу изображать леди Годиву, тем более что на корабле нет ни одной лошади.

Вечером за ужином не было ни миссис Роуйер, ни миссис Гарсиа, хотя обе проявляли изумительную прыть, как только раздавался сигнал тревоги. И в кают-компании после ужина их не было; каюты их были заперты, и я видела, как от миссис Гарсиа выходил врач.
Забавно. Не отравил же их Кларк, в самом деле? А может, и отравил. Самого его я спросить не решаюсь, боюсь услышать ответ.
Узнавать что-либо у врача значило привлечь внимание к семье Фрайз. Хорошо быть экстрасенсом и уметь видеть сквозь стены (если такое вообще возможно). Я бы посмотрела, что скрывается за этими закрытыми дверями.
Надеюсь, таланты Кларка не проявились здесь в полной мере. Конечно, я по-прежнему зла на этих двух… потому что во всех пакостях, которые они изрыгали, ровно столько правды, чтобы разозлить. У меня действительно смешанная кровь. Кое-кому это может не нравиться, но на Марсе это в порядке вещей. Среди моих предков есть ссыльные, но я никогда этого не стыдилась. Разве что чуточку, хотя предпочитаю думать о предках как о тщательно отобранных. Ведь «ссыльный» – не обязательно «преступник». Было время, когда на Земле заправляли комиссары, а Марс служил исправительной колонией для инакомыслящих. Это все знают, и мы даже не думаем это скрывать.
Подавляющее большинство ссыльных были политзаключенными – «контрреволюционерами» и «врагами народа». Что тут плохого?
В любом случае затем наступил намного более долгий период, когда на Марс прибыли колонисты, их было раз в пятьдесят больше, чем ссыльных, и каждый из них отбирался тщательнее, чем невеста выбирает подвенечное платье. Только намного научнее. И наконец, после нашей Революции с приходом независимости наступил период, когда мы отменили все препоны для въезда и рады приветствовать любого человека, нормального умственно и физически.
Нет, я не стыжусь ни своих предков, ни своего народа, какого бы цвета ни была их кожа и каким бы ни было их происхождение. Я горжусь ими. И меня бесит, если кто-то над ними насмехается. Кстати, ручаюсь головой, что эти две грымзы не получили бы вида на жительство даже при нынешней политике открытых дверей. Они же слабоумные! Но я все же надеюсь, что Кларк не хватил через край. Я бы не хотела, чтобы он провел всю оставшуюся жизнь на Титане. Я люблю этого маленького негодяя.
Типа того.

Глава 8

Не миновал нас этот радиационный шторм. Я бы лучше крапивницей переболела. Нет, сам по себе шторм вышел не страшный. Радиация подскочила всего в 1500 раз выше нормы для этих мест – мы сейчас в 0,8 астрономической единицы от Солнца, то есть примерно в 120 миллионах километров, если пользоваться более наглядными мерами. Мистер Суваннавонг сказал, что хватило бы перевести пассажиров первого класса на палубу второго. Конечно, это было бы удобнее, чем запихивать пассажиров и команду в этот мавзолей абсолютной безопасности в центре корабля. Каюты второго класса – тесные и мрачные, а что до третьего… лучше уж лететь вместе с грузом.
Но второй и третий покажутся раем после 18 часов в радиационном убежище.
Первый раз я позавидовала пассажирам-инопланетянам. Они не спешат в убежище, а остаются в своих специально оборудованных каютах. Их вовсе не бросают на произвол судьбы, их каюты с индексом «X» находятся почти в самом центре корабля, рядом с отсеками команды. Кроме того, у них автономная защита. Нельзя же ожидать, например, от марсианина, что он решит обходиться без привычных давления и влажности и присоединится к нам, людям, в убежище. Это все равно что сунуть его головой в ванну и подержать там. Конечно, если бы у него была голова.
И все же лучше уж потерпеть 18 часов, чем всю дорогу сидеть взаперти в одной клетушке. Правда, марсианин способен все это время (и даже дольше) рассматривать тонкую разницу между понятиями «ноль» и «ничто», а венерианин попросту впадает в спячку. Но все это не по мне. Приключения нужны мне больше, чем покой, а то меня переклинит – и дым из ушей пойдет.
Капитан не знает заранее, долгой будет буря или короткой. Он обязан предположить худшее и обеспечить безопасность пассажиров и команды. Потом выяснилось, что между сигналом тревоги и первым ударом бури прошло одиннадцать минут. Но это было потом… а капитан, если он задним умом крепок, угробит и корабль, и экипаж, и пассажиров.
Я начала понимать, что быть капитаном – это не только принимать приветствия, носить четыре золотых шеврона и участвовать в разных рисковых приключениях. Капитан Дарлинг моложе Па, но выглядит старше – из-за постоянной озабоченности на лице.

Вопрос: Подди, ты уверена, что у тебя есть задатки капитана исследовательского корабля?
Ответ: А что такое было у Колумба, чего нет у меня? Не считая, конечно, королевы Изабеллы. Semper toujours, девчонка!
Я часто бывала в центре управления перед бурей. Станция «Гермес» на самом деле не предупреждает о приближении бури, скорее наоборот. Она не  предупреждает, что буря не  началась. Звучит, конечно, диковато, но дело тут вот в чем.
Наблюдатели «Гермеса» работают в абсолютной безопасности – в бункерах на теневой стороне Меркурия. Их приборы осторожно заглядывают за горизонт в зоне терминатора и выжимают из Солнца всю возможную информацию, включая непрерывные телефото на волнах разной длины.
Но Солнце совершает полный оборот за 25 дней, поэтому «Гермес» не может наблюдать его все время целиком. Еще хуже, что Меркурий и сам обращается вокруг Солнца в направлении его вращения, совершая один оборот за 88 дней, так что, когда Солнце снова поворачивается к Меркурию той же стороной, его там уже нет. Все это приводит к тому, что «Гермес» наблюдает одно и то же место на Солнце примерно раз в семь недель.
Само собой разумеется, что так нельзя предсказать бурю, которая может сформироваться за день-другой, набрать силу за считаные минуты и убить вас за считаные секунды (или еще быстрее).
Правда, за солнечной погодой приглядывают и с Луны, и с искусственного спутника Венеры, и немножко с Деймоса, но информация с этих станций запаздывает на Меркурий из-за ограниченной скорости света. Около 15 минут опоздания для Луны и 1000 секунд для Деймоса… многовато, когда счет идет на секунды.
Но сезон сильных бурь занимает небольшую часть солнечного цикла, в жизни нашей переменной звезды это примерно один год из шести. (Я имею в виду настоящие, марсианские годы. А в земных годах, за которые все еще цепляются астрономы, солнечный цикл длится одиннадцать лет.)
Это облегчает положение: пять лет из шести корабли могут летать без особого риска.
А вот в сезон бурь осторожный шкипер (а только такие и доживают до пенсии) спланирует полет так, чтобы оказаться в самой опасной зоне, внутри орбиты Земли, в то время, когда Меркурий лежит между ним и Солнцем, чтобы «Гермес» всегда мог предупредить его. Именно так поступил капитан Дарлинг: «Трезубец» задержался на Деймосе почти на три недели. Намного дольше, чем требуется на осмотр марсианских достопримечательностей, разрекламированных «Треугольником». И все для того, чтобы подойти к Венере под контролем «Гермеса», – ведь сейчас самая середина сезона бурь.
Надо думать, для бухгалтерии «Линий» эти задержки – нож острый; должно быть, в сезон бурь они терпят сплошные убытки. Но лучше уж потерять три недели, чем корабль со всеми пассажирами.
Когда начинается буря, радиосвязь тут же летит ко всем чертям – и станция «Гермес» уже не может предупредить корабли в космосе.
Безвыходная ситуация? Не совсем. «Гермес» может обнаружить формирующуюся бурю, распознать такую ситуацию на Солнце, которая почти наверняка закончится вспышкой. И тогда они посылают штормовое предупреждение, а на «Трезубце» и других кораблях проводят учебные тревоги. А потом наступает ожидание. Мы ждем день, два или целую неделю, а буря тем временем или скисает, или развивается и начинает плеваться всякой гадостью по всем осям координат. И все это время радиостанция космической гвардии на темной стороне Меркурия непрерывно передает штормовое предупреждение и сводку состояния Солнца…
…и вдруг передача прерывается.
Возможно, упало напряжение в сети «Гермеса», и вскоре включится аварийный передатчик. Возможно, виновато обычное «затухание» радиоволн, а буря еще не разразилась, и вскоре «Гермес» пришлет ободряющую сводку.
Но возможно и такое, что первый солнечный шквал обрушился на Меркурий со скоростью света, выжег глаза станции и заглушил ее голос чрезвычайно мощным излучением.
Вахтенный офицер в центре управления корабля ничего не знает наверняка, а рисковать не имеет права. Как только связь со станцией «Гермес» прерывается, он в ту же секунду бьет ладонью по клавише, запускающей большой таймер. Когда тот отстучит положенное число секунд (и если «Гермес» еще молчит) – раздается сигнал общей тревоги. Положенное число секунд зависит от того, где находится корабль, насколько далеко он от Солнца и когда ударный фронт волны, накрывшей станцию «Гермес», до него доберется.
Вот тут-то капитан начинает грызть ногти и зарабатывает седину и высокое жалованье… Ведь именно он должен решать, на сколько секунд отсрочить тревогу. Собственно, если учесть, что первый шквал движется со скоростью света, у него вообще нет времени, потому что передний фронт волны придет к нему в то же мгновение, когда прервется передача. Или если угол приема сигналов неблагоприятный, возможно, это его собственный радиоприемник забит помехами, а станция «Гермес» все еще пытается с ним связаться и посылает свои последние предупреждения. Он не знает.
Но он хорошо знает, что, если всякий раз будет включать сирену и гнать всех в убежище, людям это надоест, они перестанут пугаться и в случае настоящей тревоги среагируют недостаточно быстро.
Еще он знает, что наружная обшивка останавливает любое излучение электромагнитного спектра. Из всех фотонов (ничто другое не распространяется со скоростью света) только самое жесткое рентгеновское излучение способно проникнуть в пассажирскую зону, да и то немного. Но чуть погодя приходит настоящая опасность – тяжелые, средние, легкие частицы – весь обычный мусор ядерного взрыва. Все это летит быстро, но не со скоростью света. До встречи с ними людей надо укрыть в убежище.
Капитан Дарлинг, исходя из положения корабля и сводки «Гермеса», установил отсрочку в 25 секунд. Я спросила, почему он выбрал именно этот интервал, а он только осклабился без особого веселья и сказал: «Посоветовался с духом моего дедушки».
Пока я была в рубке, дежурный пять раз включал секундомер… и пять раз связь со станцией «Гермес» восстанавливалась до того, как падал флажок, и переключатель возвращали на место.
На шестой раз секунды истекали одна за другой, мы ждали, затаив дыхание… но связь с «Гермесом» не восстановилась, и сигнал тревоги взвыл, словно трубы Страшного суда.
Капитан повернулся и с каменным лицом двинулся к люку радиационного убежища. Я осталась на месте, надеясь, что мне позволят остаться в центре управления. Собственно, центр – тоже часть радиационного убежища, он расположен рядом с ним и окружен теми же слоями каскадной защиты.
Просто удивительно, сколько людей уверены, будто капитан управляет кораблем, глядя в иллюминатор, словно каким-то пескоходом. Все, конечно, по-другому. Центр управления расположен в глубине корабля, а управлять гораздо удобнее с помощью экранов и навигационных приборов. Единственный смотровой иллюминатор расположен на носовом конце главной оси «Трезубца». Он сделан для того, чтобы пассажиры могли полюбоваться звездами. Но мы все время движемся «носом к Солнцу», а в таком положении обзорная не защищена от солнечной радиации корпусом корабля, так что всю поездку она была закрыта.
Я знала, что здесь я в безопасности, и чуть задержалась – авось меня, как «любимицу капитана», оставят здесь, и не придется проводить часы или даже дни на тесной полке среди балаболок и истеричек.
Я могла бы и сама догадаться. Капитан чуть задержался у входа в люк и отрывисто произнес: «Пойдемте, мисс Фрайз».
Я пошла. Он всегда называл меня просто «Подди», но на этот раз в его голосе сквозил металл.
В убежище уже вваливались пассажиры третьего класса, идти им было ближе всех, а члены команды распределяли их по койкам. После первого предупреждения с «Гермеса» экипаж перешел на авральный график: вместо одной вахты в сутки они дежурили четыре часа и четыре часа отдыхали. Часть команды всегда были в антирадиационных скафандрах (надо думать, это дьявольски неудобно) и торчали в пассажирской зоне. Им запрещено снимать скафандры, пока не придет смена, тоже одетая в скафандры. Это «охотники», они, рискуя жизнью, проверяют всю пассажирскую зону, разыскивая отставших, а затем стараются как можно быстрее добраться до убежища, чтобы не нахвататься радиации. Все они – добровольцы. «Охотники», занятые по сигналу тревоги, получают солидную премию, а те, кто к этому времени сменился, – премию поменьше.
Первым отрядом «охотников» командует старший помощник, вторым – казначей, но они не получают ни гроша, даже если дежурят во время тревоги. По закону и традициям они последними входят в убежище. Мне это не кажется справедливым… но это считается не только их обязанностью, но и делом чести.
Остальные члены команды по очереди дежурят в убежище, вооружившись списками пассажиров и схемами их размещения.
Обслуживание заметно ухудшилось в эти дни: бо́льшую часть команды сняли с обычных обязанностей (у них теперь одна обязанность, и они должны исполнить ее быстро, при первом же звуке тревоги). Большинство постов по тревожному расписанию занимает именно обслуживающий персонал: инженеров, связистов и иже с ними нельзя отрывать от работы. Так что каюты весь день остаются неприбранными (если только вы не заправите за собой кровать и сами не наведете порядок, как я), обед затягивается вдвое, а обслуживание в кают-компании и вовсе отменено.
Казалось бы, пассажиры должны понимать неизбежность этих временных мелких неудобств и благодарить людей, которые обеспечивают их безопасность.
Как бы не так! Поверьте этому – и вы поверите чему угодно. Вы ничего не видели в жизни, если не видели пожилого богатого землянина, лишенного привычных удобств. Он считает их своим неотъемлемым правом, потому что полагает, что они входят в стоимость билета. Я видела, как одного такого чуть удар не хватил, а ведь он в возрасте дяди Тома и должен бы соображать, что к чему. А он побагровел, нет, реально побагровел, понес околесицу, и все потому, что официант не сразу принес ему новую колоду карт.
Официант в это время сидел в скафандре и не мог покинуть свой пост, а стюард пытался успеть в три места разом, да еще отвечал на вызовы из кают. Но нашему славному попутчику на все это было наплевать; пока он был в состоянии говорить, он пригрозил вчинить иск «Линии» и всем ее директорам.
Конечно, не все ведут себя так. Миссис Грю, несмотря на полноту, сама заправляет постель и никогда не теряет терпения. И некоторые из тех, кто раньше требовал массу услуг, тоже стараются обойтись собственными силами.
А некоторые ведут себя прямо как избалованные дети. Это и в детях-то неприятно, а уж в дедушках и бабушках – просто отвратительно.
Итак, я вошла вслед за капитаном в убежище и сразу же убедилась, как четко работает тревожная команда «Трезубца». Меня схватили прямо в воздухе, как мяч, и передали из рук в руки. Конечно, мы были на главной оси корабля, а при 0,1 g  это нетрудно, но все равно дух захватывает. Еще одна пара рук запихнула меня в мою ячейку так же небрежно и безразлично, как хозяйка укладывает чистое белье. Кто-то крикнул: «Фрайз Подкейн!» – а другой ответил: «Есть».
Места вокруг меня, выше и ниже, слева и справа, заполнялись удивительно быстро – команда работала с размеренной эффективностью автоматического сортировщика почтовых капсул. Где-то плакал ребенок, и сквозь плач я услышала, как капитан спросил: «Это последняя?»
«Последняя, капитан, – ответил казначей. – Как со временем?»
«Две минуты тридцать семь секунд. Твои ребята могут подсчитывать фишки – тревога не учебная».
«Я так и подумал, шкипер. Значит, я выиграл пари у старпома».
Тут казначей пронес кого-то мимо моей ячейки. Я попыталась сесть, треснулась головой, и глаза мои полезли на лоб.
Пассажирка, которую он нес, была в обмороке – голова ее моталась из стороны в сторону по его руке. Сначала я не узнала ее, потому что лицо у нее было ярко-ярко красное. Потом чуть не упала в обморок сама: это была миссис Роуйер.
Эритема – первый симптом при любом сильном облучении. Даже когда перекалишься на солнце или под ультрафиолетовой лампой, первое, что бросается в глаза, – розовая или ярко-красная кожа.
Но как ее угораздило так быстро схватить такую дозу, что даже кожа покраснела? Неужели потому, что ее принесли последней?
В таком случае обморок здесь ни при чем. Она была мертва.
А это значило, что те из пассажиров, кто последними добрался до убежища, получили две или три смертельные дозы. Они еще ничего не чувствуют и могут прожить еще несколько дней. Но они так же мертвы, как если бы лежали в морге.
Сколько их! Догадаться я не могла. Возможно, точнее, вероятно, –  все пассажиры первого класса, им дольше всех добираться, да и защита тоньше.
Дядя Том и Кларк…
Тут на меня накатила черная тоска, и я пожалела, что была в это время в центре. Если дядя Том и Кларк при смерти, мне и самой незачем жить.
Не помню, чтобы я хоть в малой степени жалела миссис Роуйер. Конечно, ее пылающее красное лицо меня ужаснуло. Но ведь, правду сказать, я ее терпеть не могла, я считала ее саму паразитом, а ее суждения – достойными лишь презрения. Умри она от сердечной недостаточности, клянусь, я не потеряла бы аппетита. Никто ведь не точит слез над теми миллионами и миллиардами, что умерли в прошлом… или по тем, что еще живут, и тем, кому предстоит родиться, чье единственное и неоспоримое наследие – смерть. Включая и саму Подкейн Фрайз. Так не глупо ли реветь, оттого что оказалась рядом, когда та, кого ты не любишь – фактически презираешь, – отдает концы?
Некогда мне было ее жалеть – я горевала о братишке и дяде. Я казнила себя, что не жалела дядю Тома, по каждому поводу садилась ему на шею и заставляла все бросать, чтобы помочь мне с моими дурацкими проблемами. И за то, что так часто дралась с Кларком. Он, в конце концов, был ребенком, а я женщина, должна понимать.
Глаза мои наполнились слезами, и я чуть не пропустила первые слова капитана.
– Спутники, – сказал он твердым и очень успокаивающим голосом, – моя команда и наши гости на борту «Трезубца»… это не тренировка, это настоящий радиационный шторм.
Пожалуйста, не волнуйтесь. Все мы и каждый из нас – в абсолютной безопасности. Наш врач проверил личный счетчик у последнего, кто вошел в убежище. Его показания не внушают опасений. Даже если сложить их с общей дозой облучения самого облученного человека на борту – это, кстати, не пассажир, а один из членов команды, – сумма окажется ниже опасной для здоровья и сохранности генов.
Повторяю. Никто не пострадал и теперь уже не пострадает, нам просто предстоит испытать некоторые неудобства. Я хотел бы вам сказать, сколько времени придется сидеть в убежище, но сам не знаю. Может быть, несколько часов, может – несколько дней. Самый долгий радиационный шторм продолжался менее недели. Надеюсь, что старина Сол рассердился не всерьез. Но нам придется сидеть здесь, пока с «Гермеса» не дадут отбой. Когда шторм закончится, понадобится еще немного времени, чтобы проверить корабль и уровень радиации в ваших каютах. А пока будьте терпеливы и терпимее друг к другу.
Стоило капитану заговорить, и мне стало легче. Его голос завораживал, он успокаивал нас, как материнская колыбельная – младенца. Я немножко отошла от пережитых страхов, но чуть позже принялась размышлять. Мог ведь капитан Дарлинг сказать нам, что все в порядке, когда на самом деле все совсем не так, просто потому, что уже поздно и ничего не поделаешь?
Я перебрала в уме все, что знала о лучевом поражении, начиная с детсадовского курса личной гигиены и кончая одной из пленок мистера Клэнси, которую я просмотрела на этой неделе.
И решила, что капитан сказал чистую правду.
Почему? Потому что, если бы даже сбылись мои самые худшие опасения и нас приложило бы так сильно, словно рядом рванула ядерная бомба, все равно можно было бы кое-что предпринять. Нас поделили бы на три группы. В первую вошли бы те, кто совсем не пострадал и наверняка не умрет (это все, кто в этот момент находился в центре управления или в убежище, плюс все или почти все пассажиры третьего класса, если они не мешкали). Вторая группа – облученные так страшно, что умрут наверняка, несмотря ни на что (скажем, пассажиры первого класса). И наконец, третья группа, не сказать насколько большая, – те, кто облучен опасно, но может быть спасен, если действовать быстро и решительно.
В этом случае сейчас бы происходили эти самые «быстрые и решительные» действия.
У нас забрали бы личные счетчики и заново нас пересортировали, выбирая тех, кто нуждается в немедленном лечении, кололи бы морфий обреченным и отделяли бы их от прочих, а тех, кто был в безопасности, собрали бы в кучу, чтобы не путались под ногами, или приставили бы помогать медсестрам, которым требуется помощь.
Вот как должно бы быть. Но ничего такого не происходило, абсолютно ничего – только слышалось бормотание и рев малышей. Даже на наши счетчики не смотрели. Похоже, врач и в самом деле проверял их только у аутсайдеров.
Следовательно, капитан сообщил нам простую и ласкающую сердце истину.
Я так обрадовалась, что у меня вылетело из головы поинтересоваться, почему миссис Роуйер выглядит как спелый помидор. Улеглась поудобнее и начала обсасывать теплый и счастливый факт: мой милый дядя Том не собирается умирать, а братик проживет достаточно долго, чтобы причинить мне кучу мелких хлопот. Я даже задремала…
…и вдруг моя соседка справа завизжала: «Выпустите меня отсюда! Выпустите меня отсюда!!!»
Вот тут-то я и увидела «быстрые и решительные действия» в чрезвычайном положении.
К нам вскарабкались двое из команды и сцапали ее. За ними поднялась стюардесса. Она мгновенно запечатала ей рот клейкой лентой и сделала укол в руку. Потом они держали ее, пока она не перестала трепыхаться. Когда она затихла, один из членов экипажа вытащил ее из ячейки и куда-то унес.
Вскоре появилась другая стюардесса. Она собрала личные счетчики и раздала снотворное. Многие взяли, но я отказалась – я вообще не люблю таблеток и, уж конечно, не буду глотать препарат, который вырубит меня на самом интересном месте. Стюардесса настаивала, но я не сдавалась. Наконец она пожала плечами и отошла. Потом случилось еще три-четыре приступа острой клаустрофобии (или истерических припадков, я не знаю). Со всеми справились быстро и без суеты и шума, и вскоре убежище затихло, если не считать храпа, нескольких голосов и неумолчного рева младенцев.
В первом классе детей немного, а младенцев нет вовсе. Во втором – детей достаточно, а уж третий прямо кишит ими, и в каждой семье, похоже, есть хотя бы один младенец. Оно и понятно: почти весь третий класс – это земляне, перебирающиеся на Венеру. Земля настолько перенаселена, что человеку с большой семьей эмиграция вполне может показаться наилучшим выходом. И тогда он подписывает трудовой контракт, а Венерианская корпорация оплачивает перелет в счет будущего заработка.
Что ж, наверное, можно и так. Им нужно уехать, а Венере нужны люди – в любом количестве. Но я очень рада, что Марсианская Республика не субсидирует въезд, иначе бы нас затопило. Конечно, мы принимаем иммигрантов, но они должны сами оплатить перелет и оставить в совете ДЭГ обратные билеты, причем деньги за них не выдаются раньше двух марсианских лет.
И это правильно. По крайней мере треть иммигрантов, которые приезжают на Марс, не могут адаптироваться. Они тоскуют по дому, чахнут и наконец используют эти обратные билеты, чтобы вернуться на Землю. Не могу понять, чем может не понравиться Марс, но если так получилось, пусть уж лучше улетают.
Так я и лежала, думала о разном, немножко скучала, немножко волновалась и удивлялась, почему никто не займется бедными крошками.
Свет погас, и, когда кто-то подошел к моей полке, я поначалу не разглядела, кто это.
– Подди? – послышался тихий голос Герди. – Ты здесь?
– Похоже на то. Что случилось? – так же тихо ответила я.
– Детей пеленать умеешь?
– Конечно!
Внезапно мне подумалось, как там Дункан… я ведь не вспоминала о нем несколько дней. Может, он забыл меня? И не узнает Бабушку Подди, когда снова меня увидит.
– Тогда идем со мной, подруга. Есть работа.
Еще бы ее не было! Нижняя часть убежища, в четырех рядах от моей ячейки, примыкающая к техническому отсеку, была поделена на четыре части, словно торт. Санузлы, два изолятора – мужской и женский (оба забиты до отказа), – а между изоляторами – жалкая пародия на детскую, кубическое помещение со сторонами по два метра. Три ее стены были увешаны холщовыми люльками с младенцами, да еще часть перехлестывала в женский лазарет. И почти все они орали.
Посреди этого пандемониума две измотанные стюардессы пеленали малышей на узехоньком выдвижном столе. Герди похлопала по плечу одну из них:
– Порядок, девочки, подошло подкрепление. Идите перекусите, да и отдохните немного.
Та, что постарше, посопротивлялась для порядка, но видно было, что они рады отдохнуть. Потом они ушли, а мы с Герди встали по местам и взялись за дело. Не знаю, сколько мы работали (просто не было времени глянуть на часы), но работы было явно больше, чем нас, и мы пытались нагонять. Все же это было лучше, чем лежать в ячейке и глазеть на потолок в паре сантиметров от носа. Хуже всего была теснота. Я все время прижимала локти, чтобы не пихнуть Герди, а с другой стороны в меня упиралась люлька.
Но все равно я не жалуюсь. Конструктору «Трезубца» пришлось попотеть, чтобы разместить максимум людей в минимуме объема, да еще достаточно хорошо экранировать этот объем. Понятно, что заботился он не о гигиене младенцев, а о том, чтобы сохранить им жизнь.
Но малышу-то этого не объяснишь.
Удивительно, но Герди работала спокойно и уверенно, без единого лишнего движения. Никогда бы не подумала, что ей приходилось возиться с пеленками. Но работала она споро и побыстрее меня.
– А где их мамаши? – спросила я, подразумевая: «Почему эти лентяйки бросили своих детей стюардессам и добровольцам?»
Герди меня поняла:
– Большинство из них заняты другими своими малышами. Забот полон рот, успокоить и прочее. А еще двое вырубились и отсыпаются. – Она кивнула на изолятор.
Это была святая правда, и я заткнулась. В индивидуальных ячейках, куда уложили пассажиров, просто невозможно толком обиходить ребенка, и если бы все разом потащили детей сюда, возникла бы неописуемая пробка. Пожалуй, конвейерная система себя оправдывает.
– Пеленки кончаются, – сказала я.
– В шкафчике должна быть еще стопка. Ты видела, что случилось с лицом миссис Гарсиа?
– Что? – Я присела на корточки и достала пеленки. – Ты, наверное, хочешь сказать – с миссис Роуйер?
– Ей тоже досталось. Но миледи Гарсиа первой попалась мне на глаза. Ее как раз приводили в чувство, и я хорошо все разглядела. Так ты ее не видела?
– Нет.
– Вот подменят нас – загляни в женский изолятор. Такого изумительного, такого яркого желтого цвета даже на палитре не увидишь, не то что на человеческом лице.
Я так и села.
– Господи! Я видела миссис Роуйер – она ярко-красная, а не желтая. Герди, ради бога, что же с ними случилось?
– Что случилось – ясно, – подумав, ответила Герди, – а вот как – никто не может понять.
– Я тоже не понимаю.
– Цвет говорит сам за себя. Это характерные оттенки водорастворимых пигментов, их применяют в фотографии. Ты что-нибудь смыслишь в фотографии?
– Почти ничего, – ответила я.
Все, что я знала, рассказал мне Кларк, он довольно опытный фотограф. Но разумеется, это следовало держать при себе.
– Ну ты наверняка видела, как фотографируют другие. Вынимаешь из аппарата карточку – на ней твое фото, только его еще не видно. Она чистая, как стекло. Окунаешь ее в воду и болтаешь там секунд тридцать. Она все еще прозрачная. Потом кладешь ее на свет, и картинка начинает проявляться… и, когда цвета наберут яркость, досушиваешь ее в темноте. Главное – не переборщить с цветами. – Она хихикнула. – Похоже, эти дамы не сообразили вовремя закрыть лицо и остановить процесс. Наверное, пытались смыть краску и сделали только хуже.
– Все равно не понимаю, как это вышло, – озадаченно сказала я. Я действительно была озадачена. Некоторыми частностями.
– Никто не понимает. Но у доктора есть версия: кто-то сыграл шутку с их полотенцами.
– Что?
– У кого-то на борту был запас несвязанных пигментов. Кто-то пропитал непроявленными, то есть бесцветными, пигментами полотенца и хорошенько высушил в темноте. Потом этот кто-то тайком забрался в их каюты и подменил полотенца в ванных комнатах. Это не трудно, если у человека крепкие нервы: последнюю пару дней обслуживание кают ухудшилось из-за бури. Все полотенца на корабле одинаковые, поди тут догадайся.
«Надеюсь, что не догадаются», – подумала я, а вслух сказала:
– Да, догадаться трудно.
– Конечно. Это могла быть стюардесса или кто угодно из пассажиров. Но откуда взялись пигменты? В корабельном магазине их нет, разве что в пленках. А доктор готов прозакладывать голову, что только специалист-химик, да еще в хорошей лаборатории, способен выделить краску из пленки. Еще он говорит, что на Марсе эти пигменты не производятся, значит этот «кто-то» – с Земли. – Герди взглянула на меня и улыбнулась. – Так что ты, Подди, вне подозрений. Не то что я.
Если меня не подозревают, значит и Кларк в безопасности.
– А с чего бы им подозревать тебя? Это же смешно!
– Конечно смешно… будь у меня эти краски, я не знала бы, что с ними делать. Но я могла купить их еще на Земле, а причин любить этих дамочек у меня нет.
– Я от тебя слова о них не слышала.
– Да, зато они сказали несколько тысяч слов обо мне, а у людей есть уши. Так что меня крепко подозревают, Подди. Но ты не бойся за меня. Я этого не делала, поэтому никто не докажет, что я виновата. – Она хмыкнула. – Надеюсь, настоящего виновника никогда не найдут!
Я едва не сказала: «Я тоже надеюсь!» Знала я одного человечка, способного без всякой лаборатории выделить пигмент из пленки. Я быстро припомнила, что видела во время обыска в каюте Кларка.
Там не было ничего похожего на красители. Даже фотопленки не было.
Но это ровным счетом ничего не доказывает, когда дело касается Кларка. Надеюсь, он был осторожен и не оставил отпечатков пальцев.

Потом пришли две стюардессы, и мы накормили малышей. Мы с Герди кое-как помылись и перекусили на ходу. А после я вернулась на выделенное мне место и мигом заснула.
Должно быть, я дрыхла часа три или четыре и проспала роды миссис Дирксон. Она эмигрирует с Терры на Венеру, и ребенок у нее должен был появиться после перелета, но волнение ускорило ход событий. Как бы то ни было, начались схватки, ее отнесли в этот крохотный изолятор, а доктор Торланд, едва взглянув, велел нести ее в центр управления – потому что центр управления был единственным местом в защищенной зоне, где они могли расположиться.
Там ребенок и родился – на палубе центра управления, между сейфом для карт и компьютером. Доктор Торланд и капитан Дарлинг были крестными отцами, а старшая стюардесса – крестной матерью. Малышку назвали Радиантой – так себе каламбур, но имя красивое.
Прямо в центре управления для Радианты сотворили инкубатор, а миссис Дирксон отправили в изолятор и кольнули ей снотворное. К этому времени я и проснулась.
Я решила рискнуть, рассудив, что капитан сейчас помягче, чем обычно, и сунулась в центр управления:
– Можно мне взглянуть на ребеночка?
Капитан сперва рассердился, но потом усмехнулся и сказал:
– Ладно, Подди. Быстренько посмотри и выметайся.
Я так и сделала. Радианта весит около килограмма и, если откровенно, выглядит так, что невольно подумаешь, стоило ли с нею возиться. Но доктор Торланд считает, что дела ее идут неплохо и со временем она станет красивой и здоровой девушкой, причем будет привлекательнее меня. Надо думать, он знает, что говорит, но для этого ей предстоит здорово потрудиться. Цветом она почти как миссис Роуйер и состоит в основном из складочек.
Конечно, скоро она перерастет это состояние, но пока она точь-в-точь как последняя картинка из премиленького пособия под названием «Чудо жизни» (предыдущие картинки из этой серии еще менее аппетитны). Хорошо, что мы не видим детей, пока они не оформятся для дебюта, иначе бы род человеческий пресекся.
Может, лучше было бы откладывать яйца. Наш процесс размножения далеко не совершенен, и женщины понимают это лучше прочих.

Я пошла вниз посмотреть, не пригожусь ли детишкам постарше. Выяснилось, что нет: их только что покормили, и теперь в изоляторе дежурили одна из стюардесс и молодая женщина, которую я раньше не встречала. Они клялись, что работают всего несколько минут. Но я все равно осталась с ними, лишь бы не лезть на свою полку. Потом попыталась помочь: проверяла младенцев, передавала мокреньких, как только освобождался столик.
Это немного ускорило дело. Потом я достала из люльки маленького кривляку и начала укачивать.
– Я готова, давай его, – повернулась ко мне стюардесса.
– Он сухой, – ответила я. – А может, она. Просто ему одиноко и он хочет, чтобы его приласкали.
– У нас нет на это времени.
– Это еще неизвестно. – Самым неприятным в этом питомнике лилипутов был повышенный уровень шума. Детишки будят и провоцируют друг друга, и децибелы растут в геометрической прогрессии. Конечно, всем им было одиноко и все они были напуганы – я бы на их месте наверняка испугалась. – Ласка детям нужна больше, чем что-либо другое.
– Им всем давали по бутылочке.
– Бутылочка не умеет обниматься.
Она не ответила, просто стала проверять других детей. Я знала, что права: ведь малыш слов не понимает, не знает, зачем он здесь и что случилось. Поэтому он плачет, и его нужно успокоить.
Герди появилась как раз вовремя:
– Могу ли я помочь?
– Конечно можешь. Вот… держи этого.
Минут через пять я завербовала еще трех девушек примерно моего возраста и зацепила Кларка – вместо того чтобы спокойно лежать на койке, он таскался по проходам. Энтузиазма он не проявил, но и не удрал – лучше уж что-то делать, чем скучать.
Больше помощников искать не стоило – им негде было стоять. А работали мы так: две няньки отступили на шаг в изоляторы, а управляющая всем процессом (это я) стояла на крошечном пятачке у трапа, готовая шарахнуться в любой момент и в любом направлении, впуская людей в туалеты и выпуская, конечно. Герди, самая высокая из нас, стояла чуть сбоку и передавала самых плаксивых мне для вынесения вердикта: мокрых – пеленать, а сухих – укачивать, а когда они уснут – обратно в люльки.
В деле разом были самое малое семь малышей, а иногда и целый десяток, потому что при 0,1 g  ноги совсем не устают, а ребенок почти ничего не весит. Можно держать по малышу на каждой руке, что мы, кстати, и делали.
Через десять минут наших стараний крик и плач затихли до уровня отдельных всхлипов. Я и не надеялась, что Кларк выстоит до конца, но он держался молодцом. Может, потому, что в нашей команде была Герди? Он укачивал малышей с таким выражением мрачного благородства на лице, какого я раньше не видела, и вскоре даже начал приговаривать «баю-бай» и «спи, малышка, спи», словно всю свою жизнь только этим и занимался. И вот ведь чудо: детишкам он очень нравился, у него на руках они затихали быстрее, чем у любой из нас. Может, он их гипнотизировал?
Это продолжалось несколько часов. Время от времени мы перегруппировывали силы: подходили свежие добровольцы, а те, кто уставал, – отдыхали. Меня тоже разок подменили. Я быстренько перекусила, часок полежала в своей ячейке и снова приняла вахту.
Я пеленала детишек, когда из динамика раздался голос капитана: «Прошу внимания. Через пять минут корабль перейдет в режим свободного полета и наступит невесомость. Искусственное тяготение будет восстановлено, как только мы закончим ремонтные работы на внешнем корпусе корабля. Все пассажиры должны пристегнуться. Экипажу занять места согласно вахтенному расписанию для режима свободного полета».
Я продолжала пеленать малыша – это дело нельзя бросать на полпути. Тем временем убаюканных младенцев разложили по люлькам, а команду баюкальщиков разогнали по ячейкам и велели пристегнуться. Вращение корабля заметно замедлялось. В центре корабля вы просто не замечаете один поворот за двенадцать секунд, но, когда вращение замедляется, вы не можете это проигнорировать.
– Подди, беги наверх и пристегнись, – сказала мне стюардесса из моей смены.
– Глупости, Биргит, – ответила я, запихивая высушенного младенца в люльку и застегивая молнию. – Здесь же дел невпроворот.
– Подди, это же приказ! Ты ведь пассажирка.
– А кто будет возиться с малышней? Одна ты? А что насчет тех четверых, что лежат на полу в женском изоляторе?
Биргит хлопнула себя по лбу, подхватилась и понеслась в изолятор. Других стюардесс поблизости не было – все они проверяли ремни у пассажиров, – и загонять меня в ячейку было некому. А когда Биргит вернулась, на нее навалилось столько хлопот, что она больше не напоминала мне о приказе. Она убрала пеленальный столик и принялась закреплять люльки, а я проверяла остальных. Почти все они были открыты – что было вполне логично, когда мы с ними возились, но теперь их пришлось застегивать. В невесомости застежка-молния полога на детской люльке так же важна, как ремни у взрослого. Пологи держат детишек плотно, но мягко, только головки остаются свободными.
Я еще возилась с застежками, когда завыла сирена и капитан остановил двигатель.
Мамочка моя! Вот когда начался сущий шабаш! Сирена разбудила спавших малышей, перепугала остальных, и все они начали извиваться, как маленькие червячки, и заорали во всю мочь своих легких, а один, над которым я еще не застегнула полог, невесть каким образом выскочил из люльки и уплыл в центр комнаты. Я ухватила его за ножку, но сама оторвалась от пола, и мы поплыли в воздухе, пока не ткнулись в стену. Правда, теперь она была не стеной, а просто препятствием. Невесомость все здорово путает, если вы к ней еще не привыкли. Признаюсь, я как раз из непривыкших. Ну, или была из них.
Стюардесса ловко схватила нас обеих, сунула неуловимую малышку обратно в ее смирительную рубашку и застегнула молнию, а я в это время старательно цеплялась за опору. Тем временем выпростались еще двое.
На этот раз я управилась получше: цапнула одного и держала, пока Биргит разбиралась со вторым. Она-то чувствовала себя в невесомости как рыба в воде, двигалась плавно, словно балетная примадонна, только вдвое медленнее. Я отметила для себя, что и мне нужно этому научиться.
Я решила, что на этом чрезвычайная ситуация закончилась. Я была не права. Младенцы не любят невесомости. Мало того что она их пугает, главное – у них совершенно отказывают сфинктеры. В основном на это можно было не обращать внимания, но пеленки впитывают далеко не все. И к сожалению, шестерых или семерых малышей недавно покормили.
Вот тут-то я и поняла, почему все стюардессы – дипломированные медсестры: в следующие минуты мы вдвоем спасли от удушья пятерых малышей. Сначала Биргит прочистила горлышко одному малышу, который срыгнул молоко, потом я, посмотрев, как она это делает, помогла второму, она привела в порядок третьего… И так далее.
А потом мы вооружились чистыми пеленками и кое-как почистили воздух. Вот что я вам скажу, милочка моя: если вы думаете, будто пережили самое худшее, когда маленький братик стравил на ваше новое вечернее платье, попробуйте то же самое в невесомости, где все это  нигде не оседает, а вольно летает, словно дым на ветру. Словом, или вы достанете это , или оно достанет вас.
В шести экземплярах. В тесном закутке.
Когда мы вычистили (процентов на 95) наши авгиевы конюшни, нас от макушек до щиколоток покрывало кислое молоко. Тут капитан велел всем приготовиться к ускорению и сразу же врубил тягу. К великому моему облегчению. Явилась миссис Пил, главная стюардесса, и ужаснулась, что я не в ячейке и не пристегнута. Я изящно и вежливо послала ее к черту, правда в более вежливых выражениях, подобающих моему полу и возрасту, и спросила, что сказал бы капитан, если бы двое младенцев задохнулись насмерть из-за того, что я лежала пристегнутая, согласно инструкции. Биргит подтвердила, что я спасла от удушья как минимум двоих малышей, а может, и больше, ей, сами понимаете, было не до счета.
Миссис Пил тут же сменила тон, извинилась передо мной, выразила мне благодарность, глубоко вздохнула, вытерла лоб, пошатнулась. Мы поняли, что от усталости она с ног валится. Впрочем, это не помешало ей перед уходом проверить всех малышей. Вскоре явилась смена, а мы с Биргит залезли в женский туалет и попытались привести себя в порядок. Без особого успеха – переодеться-то нам было не во что.
Сигнал отбоя вызволил наши души из чистилища, а горячая ванна приобщила к сонму ангелов. Пока на внешнем корпусе проводили ремонт, на палубе «А» проверили уровень радиации и объявили, что она безопасна. Сам ремонт, как я тут же выяснила, был вполне рутинным. Дело в том, что антенны, датчики и некоторые наружные приборы не могут выдержать солнечной бури, они буквально сгорают, так что после каждой бури приходится выходить наружу в защитных скафандрах и их заменять. Это обычное дело, вроде замены перегоревших лампочек в люстре, но те, кто этим занят, получают такие же премии, как и «охотники», – ведь старина Сол может чихнуть напоследок и испепелить их.
Я отмокала в теплой, чистой воде и вспоминала, как настрадалась за последние восемнадцать часов. Все было позади и потому выглядело не так уж плохо.
Лучше уж страдать, чем скучать.

Глава 9

Мне уже двадцать семь лет.
Венерианских, конечно, но так лучше звучит. Все, изволите ли видеть, относительно.
Но даже за тысячу лет неувядаемой молодости я не согласилась бы жить на Венере. Венусбург похож на рукотворный кошмар, а его окрестности еще хуже. Я там видела не так уж много, но, честно говоря, больше и не хочется. Просто диву даюсь, почему эта мрачная, задушенная смогом планета носит имя богини любви и красоты. Здорово похоже, что ее слепили из мусора, который остался после сотворения Солнечной системы.
Не думаю, что я вообще нос высуну за пределы Венусбурга, разве что посмотреть фей в полете – очень хочется. Единственная фея, которую я пока видела, стоит в холле местного хилтона, где мы обитаем. Чучело, сами понимаете.
Венера оказалась для меня глубоким разочарованием , и я теперь считаю дни до отлета на Землю. Молюсь, чтобы Земля не оказалась такой же. Наверное, мне там понравится: есть что-то волнующе первобытное в том, что там можно выйти под открытое небо даже без кислородной маски. Дядя Том говорит, что в Средиземноморье (это такой океан в La Belle France) земляне купаются вообще без одежды, не говоря уже об изолирующих костюмах или масках.
Я бы так не смогла. Я вовсе не стесняюсь своего тела, люблю хорошенько попотеть в сауне, как и любой марсианин, но купание в океане меня до жути пугает. Ни за что бы не полезла туда, где глубже, чем в ванне. Я однажды видела, как ранней весной из Большого канала выудили утопленника. Говорят, перед кремацией его долго размораживали, чтобы кремировать.
Я слышала, что на Средиземноморье воздух прогревается до температуры человеческого тела, а вода лишь не намного холоднее. Пусть так, но Подди Фрайз все равно по-глупому рисковать не будет.
Тем не менее Земля фантастична, невероятна, и мне не терпится посмотреть на нее поближе. Я вдруг обнаружила, что самые яркие мои впечатления о Терре имеют в своей основе сказку о стране Оз. Не самый надежный источник, да. То есть Дороти беседует с Волшебником – это очень поучительно, но фактической информации маловато. В детстве я, помнится, верила каждому слову о стране Оз, но сейчас-то я уже не маленькая и здорово сомневаюсь, что смерч – надежное транспортное средство, а также что бывают железные дровосеки и дороги из желтого кирпича.
Другое дело – тик-токи. Их часто можно встретить в Марсополисе, их там используют на разных простых и скучных работах. Конечно, они не совсем такие, как в стране Оз, и их никто не называет тик-токами, кроме детей, но они достаточно похожи, чтобы убедить, что сказка о стране Оз, как минимум, основана на реальных фактах, а то и правдива до последнего слова.
И я верю в Голодного Тигра, потому что видела его собственными глазами. Он жил в муниципальном зоопарке Марсополиса, калькуттский клуб «Кавани» подарил его своим «марсианским собратьям». Он всегда смотрел на меня так, словно оценивал мои гастрономические достоинства. Он околел, когда мне было пять лет, и я не знала, радоваться мне или горевать. Тигр, конечно, был очень красивым… но очень голодным .
Впрочем, до Земли еще далеко, а на Венере для новичка вроде меня тоже есть на что посмотреть.
Настоятельно рекомендую всем путешествовать в компании дяди Тома. По прибытии на Венеру нас не заставили сидеть в дурацком зале под вывеской «Добро пожаловать» (!), а сразу дали «зеленую линию» – к немалому огорчению миссис Роуйер. «Зеленая линия» означает, что никто не сует носа в ваш багаж и никого не интересуют ваши документы: паспорт, медицинская карта, справка Службы безопасности, свидетельство о платежеспособности, свидетельство о рождении, удостоверение личности и еще девятнадцать глупых бумажонок. Вместо этого нас мигом перебросили со спутника в космопорт на личной яхте председателя правления. На планете нас встретил сам председатель (!), усадил в свой «роллс» и с ветерком отвез нас в хилтон «Тангейзер».
Он даже предложил нам остановиться в его официальной резиденции («коттедже», так по-венериански называется дворец), но сделал это, похоже, лишь из вежливости. Как бы то ни было, дядя Том саркастически поднял левую бровь и сказал:
– Мистер председатель, даже если вы хотите меня подкупить, вы же не хотите, чтобы об этом узнали все?
Мистер председатель вовсе не обиделся, он громко рассмеялся, и живот его заходил ходуном, как у Санта-Клауса. (Кстати, он здорово похож на него: есть и борода, и пунцовые щеки, и смеется он часто. Вот только глаза у него при этом остаются холодные.)
– Сенатор, – сказал он, отсмеявшись, – как вы могли так плохо обо мне подумать? Я буду действовать тоньше, через молодую леди, например. Мисс Подкейн, вы любите бриллианты?
Я честно ответила, что не очень, потому что все время их теряю.
Он моргнул и обратился к Кларку:
– А ты, сынок?
– Предпочитаю наличные, – ответил мой братец.
Председатель снова моргнул и больше ничего не говорил.
Водителю своему он тоже ничего не сказал, когда дядя Том отверг предложение поселиться в «коттедже», – мы так и летели, никуда не сворачивая, до самого хилтона. Так что я думаю, он и не ожидал, что мы согласимся.
Я начинаю понимать, что для дяди Тома это вовсе не увеселительная поездка… эмоционально осознавать то, что раньше понимала только умозрительно. То, что дядя Том не просто лучший игрок в пинокль Марсополиса, иногда он играет и в другие игры, где ставки гораздо выше. Честно признаюсь – все это выше моего понимания, да и информации у меня маловато. Я знаю только, что вскоре откроется конференция Трех планет, но это всякому известно.
Вопрос: а не замешан ли в этом дядя Том? Как консультант или как-то еще? Надеюсь, что нет, иначе нам предстоит не одну неделю кантоваться на Луне. А я не хочу попусту торчать на скучном шарике космического шлака, когда меня ждут все чудеса Терры. Ведь одну меня туда дядя, ясно дело, не отпустит.
Кстати, о Кларке: надеюсь, он шутил, отвечая председателю. Ведь не продаст же он, в самом деле, родного дядю за деньги. С другой стороны, к деньгам он относится очень серьезно. Я должна об этом крепко подумать…
Одно утешение: тот, кто сунет Кларку взятку, обнаружит, что мой братец вместе с деньгами отхватил и руку по локоть.

Похоже, наш номер в «Тангейзере» тоже своего рода взятка. Я уже не знаю, платим ли мы за него, а дядю Тома спрашивать неудобно. Одно я знаю точно: слуги, которые нас обхаживают, не берут чаевых. Вообще. Хотя в свое время я дотошно разузнала, как полагается давать чаевые на Венере и на Земле, чтобы не ошибиться, когда придет время, и у меня сложилось впечатление, что на Венере чаевые берут все и всегда. Даже церковные служки и кассиры в банках.
А «наши» слуги не берут ни гроша. По пятам за мной ходят две куколки с янтарной кожей – совершенные близнецы. Они бы меня и в ванной купали, если бы я позволила.
Обе говорят по-португальски, а орто не понимают. К сожалению, на португальском я пока научилась произносить только «прига-прига» (что означает «спасибо») и не в силах объяснить им, что вполне могу одеваться и раздеваться без посторонней помощи. Кроме того, я толком не знаю, как их зовут, – обе они откликаются на имя Мария.
Надо бы как-то выяснить, правда ли, что они не знают орто. Об этом я тоже должна крепко подумать.
На Венере два официальных языка: португальский и орто, но в первый же час я услышала как минимум языков двадцать. Местный немецкий звучит так, будто у человека удавка на шее, французский ярко иллюстрирует кошачью драку, испанский похож на патоку, которая, густо булькая, вытекает из кувшина, а кантонский… представьте себе человека, который поет Баха, а сам терпеть его не может.
К счастью, все здесь говорят еще и на орто, кроме Марии и Марии. Возможно.
Я могла бы всю жизнь обходиться без такой роскоши, как личные горничные, но честно признаюсь: этот номер доставляет массу удовольствий простой, неизбалованной марсианской девчонке по имени Подди Фрайз. Здесь стоит сказать, что мне предстоит проторчать в нем еще не один день. Доктор Торланд, врач «Трезубца», успел сделать мне кое-какие прививки для Венеры – неприятный момент, о котором я бы предпочла не упоминать, – но, как выяснилось, далеко не все, что нужны, чтобы выехать за город и еще больше – чтобы просто выйти в город. Как только я вошла в наш номер, появился местный эскулап и начал разыгрывать партию у меня на спине. Красные начинают и ставят мат в пять ходов. Другими словами, через три часа на мне было десятка три болячек, и все жутко чесались… Ладно, замнем для ясности.
Кларк вовремя смылся и получил свою порцию прививок на следующее утро. Теперь есть надежда, что он не умрет от лиловой чесотки и других гадостей, тем более что судьба явно хранит его для виселицы. А дядя Том и вовсе обошелся без прививок – он вкусил все эти прелести лет двадцать назад. И вообще он говорит, что «тысяча природных мук, наследье плоти» – всего лишь плод воображения.
Словом, на день-два, а то и больше я обречена вкушать все роскошества «Тангейзера». Захоти я выйти за порог, мне придется напялить маску да еще перчатки. С другой стороны, у нас в гостиной стереоэкран во всю стену, и стоит только пожелать, как на нем появится запись или прямая трансляция из любого театра или клуба Венусбурга. Некоторые «развлекательные» программы – я смотрела их, когда поблизости не было ни Кларка, ни дяди Тома, – изрядно расширили мой кругозор. Я начинаю понимать, что Марс – это, по сути, пуританская культура. А на Венере нет законов как таковых, только инструкции и правила Венерианской корпорации, но они не касаются личного поведения. Я выросла с убеждением, что Марсианская Республика – общество личной свободы, и до сих пор так считаю. Но оказалось, что между марсианской свободой и венерианской – огромная разница.
Венерианская корпорация владеет здесь всем, чем стоит владеть, и контролирует все более-менее прибыльные гешефты. Дела здесь делаются так, что любой марсианский бизнесмен хлопнулся бы в обморок. Но и венерианам, наверное, пришлись бы не по вкусу наши обычаи. Одно я могу сказать точно: некая девушка с Марса тут впервые за много лет покраснела и переключила программу, хотя и не поверила, что такое может быть на самом деле.
Но экран во всю стену – не единственная достопримечательность нашего номера. Чтобы обследовать его целиком, надо запастись пищей и водой, а бассейн такой огромный, что в нем наверняка бывают бури. Моя «личная» ванная побольше иного гостиничного номера, и в ней столько разных штучек, что без инженерного диплома там и рук не вымоешь. Но я все-таки научилась ими пользоваться (и полюбила) и теперь даже удивляюсь: выходит, что я всю жизнь обходилась без элементарных удобств.
До сих пор верхом моих притязаний по этой части был отдельный умывальник. При таком братишке, как Кларк, в пузырьке, где еще вчера был твой лосьон, вполне может оказаться азотная кислота, а то и что-нибудь похуже. Кларк использует ванную комнату в качестве дополнительной химической лаборатории, личная гигиена его нисколько не интересует.
Но самое дивное в нашем номере – рояль. Нет, милые мои, это вовсе не клавиатура, подключенная к акустике, это настоящий рояль. Деревянный. На трех ножках. Громадный. Грациозный и неуклюжий одновременно. Такой не задвинешь в угол, он предназначен для зала. И внутри все без обмана: стоит приподнять крышку – и вам откроется сияющая арфа и весьма сложный механизм.
Думаю, на всем Марсе есть только четыре настоящих рояля. Один стоит в музее и, наверное, сломан – на нем никто не играет. Второй – в Академии Лоуэлла, но внутри у него вместо струн электроника, и он звучит совсем как настоящий. Третий – в Розовом доме (будто у президента есть время музицировать!). Четвертый – в Зале изящных искусств, на нем иногда играют заезжие знаменитости, хотя сама я ни разу не была на таких концертах. Появись на Марсе пятый рояль, об этом долго бы трубили в новостях.
«Наш» рояль сделал человек по имени Стейнвей. Наверное, у него ушла на это вся его жизнь. Репертуар у меня бедный, лучше всего выходят «Палочки для еды». Этот опус я и исполняла, пока дядя Том не попросил меня остановиться. После этого я его наглухо закрыла, и клавиатуру и крышку: мне не понравилось, как Кларк смотрит на рояльную механику. Я мягко, но твердо пообещала переломать ему во сне руки, если он хотя бы пальцем дотронется до рояля. Именно так. Вежливо, но твердо. Он сделал вид, что не слышит, но я-то знаю, что говорила не в пустоту. Этот рояль служит музам и не должен стать жертвой нашего Маленького Архимеда.
Что бы ни говорили электронщики, разница между «роялем» и настоящим  роялем огромна, пусть даже их глупые осциллографы показывают, будто звук у них одинаковый. Одно дело – закутаться в сорок одежек, и совсем другое – забраться на колени к Па и согреться по-настоящему.

Я не все время сидела под домашним арестом, я побывала в казино с Герди и Декстером Куньей. Декстер – родной сын мистера Курта Куньи, председателя правления. Кстати, Герди собирается остаться на Венере, и это очень меня огорчает.
Я спросила ее:
– Почему?
Мы с ней сидели вдвоем в гостиной нашего дворца. Герди тоже живет в «Тангейзере», но она сняла весьма скромный номер, он чуть больше ее каюты на «Трезубце». Я от большого ума пригласила ее к нам и только потом сообразила, каково ей было смотреть на весь этот блеск и великолепие. Но я хотела, чтобы она помогла мне одеться. Дело в том, что я теперь должна носить – брр! – кучу ортопедических штучек. В туфлях у меня – супинаторы, тут и там – разные уплотнители, чтобы я не растеклась в стороны, как амеба. Я умолчу, как их называет Кларк, он невоспитанный грубиян, невежа и вообще варвар.
Я все это терпеть не могу. Но при 0,84 g  мне без них не обойтись, потому что упражнения, которыми я изнуряла себя на «Трезубце», помогли мало. Одно это вполне может отшибить охоту жить на Венере и на Земле, будь они даже столь прекрасны, как наш Марс.
Герди помогла мне надеть эту сбрую. Кстати, именно она и купила ее для меня. Но сначала она заставила меня сменить макияж, а ведь я в точности скопировала его из последнего номера «Афродиты».
– Иди умойся, Подди, – сказала она, едва глянув на меня, – а потом начнем все сначала.
Я надула губы и сказала:
– Не буду.
С первых же шагов я заметила, что на Венере все женщины раскрашены, как «краснокожие индейцы», которые стреляют в «славных ребят» в кино. Даже Мария и Мария на работе носят втрое больше макияжа, чем мама на званом ужине (на работе она вообще не пользуется косметикой).
– Подди, Подди, ну будь же умницей!
– Я и так умница. Меня с детства научили, что воспитанные люди все делают так, как местные жители. А ты сама? Посмотри-ка в зеркало!
На Герди был макияж в радикальном венусбургском стиле – совсем как у моделей в моем журнале.
– Я знаю, как выгляжу. Но я вдвое старше тебя, и никто не поверит, будто я молода, нежна и невинна. Оставайся собой, Подди, никогда никем не прикидывайся. Вспомни миссис Грю. Она толстая пожилая дама, но с ней приятно, потому что она не корчит из себя кошечку.
– Ты хочешь, чтобы меня приняли за какую-нибудь деревенщину?
– Я хочу, чтобы тебя приняли за Подди Фрайз. Давай-ка попробуем найти золотую середину. Конечно, здесь даже девочки твоего возраста носят больше косметики, чем взрослые женщины на Марсе, поэтому предлагаю компромисс. Вместо того чтобы размалевывать тебя под венусбургскую шлюху, мы сделаем из тебя юную леди из хорошей семьи, прекрасно воспитанную, много путешествовавшую, терпимую к любым обычаям и нравам и настолько уверенную в себе, что гримасы местной моды оставляют ее совершенно равнодушной.
Должна признать, Герди – истинный художник. Она начала с чистого холста и возилась со мной больше часа, а когда закончила, на мне вообще не было заметно никакого макияжа. Зато было заметно вот что: я стала года на два старше, если считать по-марсиански, а по-венериански – на все шесть. Лицо стало тоньше, куда-то подевалась курносость, откуда-то взялось очаровательное выражение легкой усталости от всего мира. Глаза сделались огромными.
– Ну как, довольна? – спросила Герди.
– Я же стала красавицей!
– Да, красавицей, потому что осталась Подди Фрайз. Я всего лишь проявила те черты, которые и сами по себе проявятся довольно скоро.
Мои глаза наполнились слезами, и нам пришлось срочно их смывать, а потом она восстанавливала ущерб.
– Теперь, – бодро сказала Герди, – нам не хватает только дубинки. И еще твоей маски.
– Разве можно портить все это маской?! А дубинка зачем?
– Чтобы отбиваться от богатеньких акционеров, которые будут кидаться к твоим ногам. А маску надень, иначе мы никуда не пойдем.
Мы сошлись на компромиссе. Я согласилась надеть маску на то время, пока мы не доедем до казино, а Герди пообещала исправить все, что смажется, и обучать меня до тех пор, пока я сама не научусь рисовать это прекрасное лживое лицо. Считается, что в казино можно обходиться без маски: там воздух не просто отфильтрованный и кондиционированный, а свежевосстановленный, без каких-либо следов пыльцы, вирусов, коллоидной взвеси и всего прочего. Это делается потому, что в большинстве своем турист не хочет ставить себе кучу прививок, без которых на Венере нельзя жить, а Корпорация не хочет выпускать туриста из своих лап, не выжав его до последней капли. Поэтому хилтоны и казино стерильны, а турист может купить полис медицинского страхования от Корпорации за очень небольшую сумму. Вскоре он обнаруживает, что может обменять свой полис на игральные фишки в казино. Я так поняла, что Корпорации почти не приходится платить по этим полисам.
Даже в закрытом такси Венусбург лезет в глаза и уши. Я уважаю свободу предпринимательства, как, впрочем, и все марсиане; это одна из основ нашей жизни и основная причина того, что мы ни в какую не желаем объединяться с Землей (и вечно быть в меньшинстве – один к пятистам). Но одно дело – свобода предпринимательства, и совсем другое – слепить и глушить человека, едва он выйдет за порог. Магазины здесь никогда не закрываются, как, впрочем, и все остальное, и стереореклама залезает в такси, плюхается к вам на колени и вопит прямо в ваши уши.
Не спрашивайте меня, как они это делают. У инженера, который ее изобрел, наверняка были рога и хвост. Красный чертик метрового роста возник между нами и переборкой, отделяющей водителя от пассажиров, и начал тыкать в нас своими вилами.
– Все пьют «Хай-хоу»! – завизжал он. – Умиротворяющее! Всепроникающее! Потрясающее! Кайфуй с «Хай-хоу»!
Я в испуге забилась в угол.
– Ради бога, уберите это, – сказала Герди водителю.
Водитель обернулся. На мгновение чертенок истаял до розового призрака, а его визг упал до шепота.
– Не могу, мадам. Рекламное место оплачено.
Чертенок восстановился и снова завизжал в полную силу.
Тут я кое-чему научилась по части чаевых. Герди достала из кошелька бумажку и показала водителю. Ничего не изменилось. Она добавила еще одну – чертик начал таять. Герди передала деньги водителю через щель в переборке, и больше нас никто не беспокоил. Выцветший призрак чертенка еще какое-то время маячил перед глазами и что-то шептал, пока его не сменил другой шепчущий призрак, но теперь мы могли разговаривать. Гигантские рекламные монстры снаружи были куда более грохочущими и слепящими. Не понимаю, как наш водитель умудрялся вести такси сквозь этот хаос. Машин было много, все они двигались куда попало и неслись как на пожар. И наше такси тоже вовсю неслось и маневрировало, резко меняя то полосу, то направление, то высоту. Как будто мы мчались с умирающим в госпиталь, наперегонки со смертью.
Когда мы плюхнулись на крышу казино «Дом Педро», Смерть, по моим ощущениям, отставала от нас не больше чем на полкруга.
Потом мне объяснили, почему они так носятся. Почти все таксисты работают на Корпорацию, но они работают сдельно, а не на окладе. Каждый день он «зашибает» определенную сумму для Корпорации, а все, что заработает сверх того, делит с Корпорацией пополам. Вот они и гоняют как сумасшедшие – сперва, чтобы побыстрее закрыть норму, а потом, чтобы побольше заработать самому.
Дядя Том говорит, что на Земле такие же порядки, только там вас обдирают один раз в год, и называется это подоходным налогом.

В Ксанадупуре чудо-парк
Велел устроить Кубла-хан…

Это сказано про казино «Дом Педро». Роскошь. Великолепие. Экзотика. «ВСЕ РАЗВЛЕЧЕНИЯ ВСЕЛЕННОЙ», – написано над входом. Вполне возможно – если верить тому, что я слышала. Правда, мы с Герди побывали только в игорных залах.
В жизни не видала столько денег!
Игроков встречала надпись:

ПРИВЕТ, НОВИЧОК!
Здесь играют честно,
Мы только берем процент со стола,
И ТЕБЕ НАС НЕ ОБЫГРАТЬ!
Так что заходи и развлекайся
(Пока мы тебя в этом убеждаем),
Принимаем чеки и все виды кредиток. 
Бесплатный завтрак и доставка в хилтон, 
Когда ты все промотаешь. 
Твой добрый хозяин, 
ДОМ ПЕДРО

– Герди, Дом Педро существует на самом деле? – спросила я.
Она пожала плечами:
– Он наемный работник, и это не настоящее его имя. Но на вид он как настоящий император. Я покажу тебе его. Можешь с ним познакомиться, и он поцелует тебе руку. Если, конечно, тебе нравятся такие вещи. Давай пойдем.
Она пошла к столику с рулеткой, а я на ходу пыталась разглядеть все разом. Мне показалось, что я попала в калейдоскоп: красиво одетые люди (в основном служащие казино), разнообразно одетые люди, от вечерних костюмов до спортивных шорт (в основном туристы), яркий свет, громкая музыка, звон, щелчки, шелест карт и шуршание шелка, роскошные портьеры, вооруженная охрана в опереточной форме, подносы с выпивкой и закусками, лихорадочное возбуждение и деньги повсюду… И тут я встала как вкопанная, Герди тоже пришлось остановиться. За столом в форме полумесяца сидел мой братец Кларк, перед ним лежали высокие стопки фишек и солидная пачка банкнот, а очень красивая леди сдавала карты.
Хотя что тут удивительного? Если вы думаете, что шестилетнему мальчишке (или восемнадцатилетнему мальчишке, по здешнему счету) не разрешат играть в венусбургском казино, значит вы никогда не были на Венере. В Марсополисе на этот счет строго, а здесь, чтобы сделать ставку, нужно только:
а) быть живым;
б) быть при деньгах.
Не нужно даже знать ни португальский, ни орто, ни какой-либо другой известный язык; пока вы можете кивать, подмигивать, ворчать или шевелить усиками, они примут вашу ставку. И последнюю рубашку тоже примут.
Да, удивляться не стоило. Кларка тянет к деньгам, как железо к магниту. Теперь понятно, куда сорвался в первый же вечер и где провел бо́льшую часть времени.
Я подошла к нему и похлопала по плечу. Кларк не торопился оборачиваться, зато невесть откуда, словно джинн из лампы, возник некий субъект и схватил меня за руку. Кларк объявил «пас» и обернулся:
– Привет, сестренка. Все в порядке, Джо, это моя сестра.
– В порядке? – недоверчиво переспросил субъект, не отпуская мою руку.
– Да-да, все нормально. Она не опасна. Познакомься, Подди, это Жозе Мендоса, полицейский Корпорации. Я нанял его на этот вечер. Привет, Герди! – Голос Кларка внезапно радостно зазвенел. Разумеется, при этом он не забыл распорядиться: – Джо, сядь на мое место, последи за игрой. Герди, вот здорово! Хотите сыграть в блек-джек? Можете занять мое место.
(Ну, дорогие мои, если это не любовь, то какая-то тяжелая форма лихорадки!)
Герди вежливо отказалась, сказав, что собирается попытать счастья в рулетку.
– Можно я помогу вам? – с надеждой спросил мой братец. – В колесико мне тоже везет…
Герди все так же вежливо объяснила, что ей не нужна помощь, потому что у нее своя система, и пообещала подойти к нему позже вечером. Герди удивительно терпелива с Кларком. Я бы…
Хотя, если хорошенько подумать, она удивительно терпелива и со мной.
Если у Герди и была какая-то система игры в рулетку, она себя никак не проявила.
Мы отыскали два места рядом, и Герди предложила мне несколько фишек. Я сказала, что не хочу играть, но Герди объяснила мне, что в таком случае мне придется освободить место. Я вспомнила, что делают с моими бедными ногами 0,84 g , купила полдюжины фишек и начала повторять за ней: ставить по маленькой то на оба цвета, то на «чет» и «нечет» разом. Ставя таким образом, не выигрываешь и не проигрываешь, правда время от времени шарик останавливается на «зеро», и вы теряете обе фишки. Это тот самый «процент со стола», о котором предупреждала надпись.
Крупье видел, что мы делаем, но не возражал: мы действительно играли, и мы не выходили за рамки правил. То и дело перед нами мелькали подносы с выпивкой и закусками, оказалось, что для играющих все это абсолютно бесплатно. Герди выпила бокал вина. Я не прикасаюсь к алкоголю даже в свои дни рождения и, уж конечно, не собиралась пить «Хай-хоу». Я заказала стакан молока (за ним специально куда-то сходили) и несколько сэндвичей. Чаевых я дала столько же, сколько и Герди.
Мы просидели там больше часа, и я опережала Герди на три или четыре фишки. Глубоко вздохнув, я откинулась на своем табурете… и выбила бокал из руки молодого человека, что стоял за моей спиной. Его облило с головы до ног, да и мне немножко перепало.
– О господи! – воскликнула я, спрыгнула с табурета и попыталась исправить положение носовым платком. – Мне ужасно жаль!
– Ничего страшного, – поклонился потерпевший. – Это всего лишь содовая. Но ваше платье, миледи, наверное, погибло. Моя неловкость тому виной.
– Малыш, осторожно, – шепнула Герди уголком рта.
– Мое платье? – ответила я. – Это всего лишь дорожная одежда. Если это всего лишь содовая, на нем через десять минут ни пятнышка не останется.
– Так вы издалека? Тогда позвольте после неформального знакомства с обливанием представиться более официально. – И он достал карточку.
Герди слегка нахмурилась, а мне он показался симпатичным. Он был старше меня, но ненамного; ему было лет двенадцать по-марсиански, то есть тридцать шесть местных (потом я узнала, что ему всего тридцать два). На нем был элегантный вечерний костюм, шитый по последней венерианской моде. Знаете – плащ, пышное жабо, тросточка… А еще он носил очаровательные усики.
На карточке значилось:

ДЕКСТЕР КУРТ КУНЬЯ,
акционер

Я прочла карточку, потом прочитала еще раз, затем спросила:
– Декстер Курт Кунья? Вы, случайно, не родственник…
– Родной сын, – ответил он.
– Ой, да я же знаю вашего отца! – воскликнула я и протянула ему руку.
Вам когда-нибудь целовали руку? Мурашки пробегают вверх по руке, по плечам и вниз по другой руке… На Марсе ничего такого не заведено, и это явный недостаток нашей культуры. Впрочем, я любой ценой намерена его восполнить… даже если мне придется нанимать для этого Кларка.
Итак, мы познакомились, и Декстер пригласил нас слегка перекусить и потанцевать в саду на крыше казино, но Герди заупрямилась.
– Мистер Кунья, – сказала она, – конечно, у вас очень симпатичная карточка, но я отвечаю за Подкейн перед ее дядей и предпочла бы посмотреть на ваше удостоверение личности.
На мгновение Декстер застыл, но потом широко ей улыбнулся.
– Мы сделаем лучше, – сказал он и поднял руку.
К нам подошел самый представительный пожилой джентльмен, какого я когда-либо видела. У него были поистине королевские манеры, а на умопомрачительном костюме висело столько медалей, что не сомневаюсь: он победил на всех конкурсах правописания, начиная с первого класса.
– Слушаю вас, акционер, – произнес он.
– Дом Педро, представьте меня, пожалуйста, этим леди.
– С удовольствием, сэр.
Словом, Декстер оказался Декстером, и мне еще раз поцеловали руку. Дом Педро проделывает это с шиком, но у Декстера получается лучше: мне кажется, он вкладывает в это больше души.
Герди настояла на том, чтобы мы взяли с собой Кларка, и Кларку пришлось пережить ужасный момент спонтанной шизофрении: он не мог раздвоиться, ведь он все еще выигрывал. Однако любовь победила, и он отправился на крышу под ручку с Герди, а следом Жозе тащил награбленное. Признаюсь, я даже зауважала своего братца: трата наличных денег на охрану выигрыша должна была породить в его душе еще более глубокий конфликт, чем выход из игры, когда карта идет. Сад на крыше – его называют Бразильским залом – еще шикарнее, чем казино. Потолок имитирует звездное небо с Южным Крестом и Млечным Путем, которых, конечно, никто и никогда с Венеры не видывал. Перед бархатным канатом собралась довольно длинная очередь туристов, желающих войти, но нас это не касалось. «Сюда, если позволите, акционер» – и нас усадили за лучший столик на возвышении рядом с танцполом, напротив оркестра и с прекрасным видом на шоу.
Мы много танцевали, ели такое, о чем я раньше слыхом не слыхивала, и я даже взяла бокал шампанского, но пить не стала, потому что от пузырьков было щекотно в носу. Я бы с удовольствием выпила молока или хотя бы воды – венерианская кухня явно практикует культ специй, – но попросить постеснялась.
Но Декстер наклонился ко мне и сказал:
– Подди, мои шпионы доложили, что вы любите молоко.
– Да, люблю.
– Я тоже, но стесняюсь заказывать, если приходится пить его одному.
Он поднял палец, и невесть откуда появились два стакана молока.
Но я заметила, что свой стакан он едва пригубил.
Я все еще считала, что это происходит как-то само по себе. И тут вышла певица, высокая и смуглая девушка, одетая в цыганский костюм (сомневаюсь, что цыганки так когда-либо одевались, но ее объявили как Цыганка Роза). Она спустилась со сцены и с гитарой пошла вдоль столиков, напевая современные версии популярных песен.
Остановившись у нашего столика, она посмотрела мне прямо в глаза, улыбнулась, взяла несколько аккордов и запела:

Декстер – просто молодчина!
Он порадовал всех нас:
К нам пожаловала нынче
Дорогая Подди Фрайз!
На ней платье голубое.
Туфли блещут серебром.
Пьем за Подди дорогую,
Из бокалов полных пьем.

Выпьем же за Подди, Подди дорогую!
Свет еще не видел милую такую!

Тут все захлопали, Кларк замолотил ладонью по столу, Цыганка Роза сделала мне реверанс, а я прослезилась, но тут же вспомнила, что плакать мне нельзя из-за макияжа. Я промокнула глаза салфеткой, надеясь, что ничего не смазала, а когда проморгалась, оказалось, что на всех столиках волшебным образом появились серебряные ведерки с шампанским, и все, вслед за Декстером, выпили за меня стоя, под барабанную дробь и раскатистые аккорды оркестра.
Я прямо онемела, но у меня хватило соображения не вскакивать вместе со всеми, а остаться сидеть, кивать и пытаться улыбнуться, когда он на меня смотрит… Тут Декстер хватил свой бокал об пол, как в исторических фильмах, и все последовали его примеру, а я чувствовала себя, как Озма, когда она из Типа снова превратилась в Озму, и ежесекундно напоминала себе про макияж.
Чуть позже, когда мне все-таки удалось вернуть желудок на его законное место и когда перестали дрожать коленки, мы с Декстером снова танцевали. Он сказочно танцует, ведет даму твердо и уверенно и не превращает танец в схватку на татами.
– Декстер… – сказала я ему посреди медленного вальса, – признайтесь, ведь вы нарочно пролили свою содовую.
– Признаюсь… А как вы догадались?
– Но у меня же и в самом деле голубое платье и серебристые туфли. Так что это не могло быть случайностью. Все это.
– Сдаюсь, – ухмыльнулся он, ничуть не смутившись. – Ну, разве что чуточку. Сперва я поехал в ваш хилтон, а там битых полчаса копались, прежде чем выяснили, куда и с кем вы поехали. Я был в бешенстве, потому что папе это совсем бы не понравилось… Но в конце концов я вас все же разыскал.
Я попробовала все это на вкус, и мне не понравилось.
– Значит, вы взялись меня развлекать потому, что так велел мистер Кунья. И потому, что я племянница Томаса Фрайза.
– Нет, Подди…
– Расклад выходит именно такой, припомните-ка…
– Нет, Подди. Папа никогда не стал бы поручать мне развлекать дам, ничего такого. Вот если бы вы были у нас в гостях, так сказать, официально и сидели бы за столом слева от меня, тогда – другое дело. Он просто показал мне вашу фотографию и спросил, найдется ли у меня время и желание. Я решил, что найдется. Теперь я вижу, что фотография была так себе, да и чего еще ожидать от слуг в «Тангейзере» – они щелкнули вас, когда вы смотрели в сторону.
(Я решила при случае избавиться от Марии и Марии. Должна же быть у девушки личная жизнь. Хотя, честно признаться, все сложилось не так уж плохо.)
– И когда я все-таки нашел вас, – продолжал он, – я почти вас не узнал. Вы оказались просто ослепительны, никакого сходства с фотографией. Я оробел и не знал, как к вам подступиться. Вот тогда мне и пришла в голову идея спровоцировать аварию. Признаюсь, я долго стоял позади, прислонив этот несчастный стакан чуть ли не к самому вашему локтю; из содовой все пузырьки вышли. А когда вы все-таки шевельнулись, то толкнули стакан так слабо, что мне пришлось самому себя окатить, чтобы создать достаточный повод для извинений.
Тут он улыбнулся самым обезоруживающим образом.
– С вами все ясно, – сказала я. – Однако вы напрасно ругаете фотографию. Это не настоящее мое лицо.
Я рассказала, что со мною сотворила Герди.
Он пожал плечами:
– Тогда я не оставляю надежду, что когда-нибудь вы умоетесь для меня и я увижу настоящую Подди. Держу пари, я ее узнаю. Кстати, если уж пошло начистоту, авария эта была сфабрикована лишь наполовину.
– Как это так?
– Меня назвали Декстером в честь деда по материнской линии, а потом обнаружили, что я левша. Оставалось два выхода: или назвать меня Синистером, что звучит не очень хорошо, или переучить меня на правшу. Остановились на втором варианте, и в результате я стал самым неуклюжим человеком на всех трех планетах. – Все это он заливал, выписывая со мною изящные восьмерки вальса. – Я всегда что-нибудь проливаю или опрокидываю. Меня очень легко найти по звону бьющегося стекла. Пожалуй, самым трудным для меня было не пролить содовую до нужного момента. – Он опять улыбнулся во все лицо. – Я горжусь, что мне это удалось. А когда меня переделывали в правшу, возник один неожиданный эффект: я стал мятежником в душе. Вы, я думаю, такая же.
– Э-э-э… возможно.
– А я – наверняка. Все ждут от меня, что со временем я стану председателем правления Корпорации, как отец и дед. Как бы не так! Я полечу в космос!
– Ой! И я тоже!
Мы бросили вальсировать и разговорились о космосе и космонавтах. Оказалось, что Декстер собирается стать капитаном исследовательского корабля, как и я. Конечно, я не стала болтать, что мечу в капитаны: не следует говорить мужчинам, тем более открытым текстом, будто вы считаете, что способны на то же, что и они. Декстер собирается поступить в Кембридж, изучить там парамагнетик и дэвисову механику, чтобы быть готовым к тому моменту, когда построят первые межзвездные корабли. Скорее бы!
– Что, Подди, может, сделаем это вместе? На звездолетах полно должностей и для женщин, – сказал он, а я молча кивнула. – Но давайте поговорим о вас. Подди, дело вовсе не в том, что вы выглядели намного лучше своей фотографии.
– Нет? – Я почувствовала легкое разочарование.
– Нет. Понимаете, я все знаю о вашем прошлом. Я знаю, вы всю жизнь провели в Марсополисе. А я побывал везде, где возможно. Я учился в школе на Земле, совершил там кругосветное путешествие, и на Луне побывал, и, разумеется, по всей Венере поездил. Бывал я и у вас на Марсе, вы тогда были совсем еще маленькой. Хотел бы я тогда вас встретить.
– Спасибо… – промямлила я, чувствуя себя бедной родственницей.
– И поэтому я хорошо понимаю, что за гадюшник наш Венусбург и какой шок он вызывает с непривычки, особенно у тех, кто воспитывался в сдержанном и цивилизованном Марсополисе. Конечно, я люблю свой город, но хорошо знаю, чего он стоит, – мне есть с чем сравнивать. Подди? Подди, посмотрите на меня. Так вот, меня совершенно восхитил ваш апломб.
– Апломб? У меня?
– Точнее, изумительное умение держать себя в совершенно чуждой для тебя обстановке. Мистер Фрайз побывал везде, да и Герди, я полагаю, тоже много путешествовала. Большинство приезжих, а это пожилые женщины, моментально теряют голову, оказавшись в злачных местах Венусбурга, и ведут себя просто ужасно. А вы держитесь, словно наследная принцесса. Умение держаться – это дорогого стоит.
(Он определенно мне нравится! Когда столько лет подряд слышишь только: «Катись отсюда, малявка!» – и вдруг тебе говорят такое… словом, с женщиной при этом что-то происходит. Я даже не стала задумываться, говорит ли он это всем девушкам подряд. Я просто не хотела об этом думать!)
Мы не стали там долго задерживаться. Герди шепнула мне, что пора вкушать «сон для красоты». Кларк вернулся за карточный стол (Жозе опять появился из ниоткуда в нужный момент. Хотела я приказать Кларку мотать домой, но потом раздумала. Во-первых, «умение держать себя» тут же бы исчезло, а во-вторых, он все равно бы не послушался). Декстер отвез нас в «Тангейзер» на папином «роллсе» (а может, на собственном, кто знает) и на прощание поцеловал нам руки.
Я всю дорогу гадала, поцелует меня напоследок по-настоящему или нет, и решила оказать ему при этом всемерную поддержку. Но он даже не попытался. Может, у них в Венусбурге такого не заведено, не знаю.
Мне хотелось поболтать, и я уговорила Герди подняться ко мне.
– Ой, Герди, – призналась я, забравшись с ногами в кресло, – это был самый чудесный вечер в моей жизни!
– Мне тоже понравилось, – тихо ответила она. – Знакомство с сыном председателя правления мне совсем не повредит.
Тут-то она и объявила, что остается на Венере.
– Но почему, Герди?!
– Потому что я разорена, дорогая. Мне нужна работа.
– Зачем тебе работа? Ты же богата, это все знают.
– Была богата, дорогая, – улыбнулась она. – Но мой последний муж пустил все по ветру. Он был веселым парнем и отличным человеком, не таким крутым бизнесменом, как ему самому казалось. Так что придется бедняжке Герди затянуть поясок и заняться делом, Венусбург – как раз то, что мне нужно. На Земле мне оставалось бы только паразитировать на старых друзьях, рискуя надоесть им до тошноты. Представляешь, этакая безвылазная гостья. Конечно, любой из них дал бы мне работу, но я ведь ничего не умею и не хочу становиться объектом благотворительности. Можно было еще забраться в какую-нибудь нору поглубже и сменить имя… А здесь всем на все наплевать, и всегда для всех есть работа. Я не пью, не играю – словом, Венусбург как по мерке сшит для меня.
– Но кем ты будешь работать? – Мне трудно было вообразить Герди кем-нибудь, кроме богатой дамы из высшего общества: ведь слухи о ее приемах и о ее чудачествах докатывались даже до Марсополиса.
– Крупье, я надеюсь, у них и зарплата повыше… и я этому обучалась. Еще могу банкометом за столами, где играют в блек-джек, фараона или железку. Но, скорее всего, придется начинать разменщицей.
– Разменщицей?! Герди… ты же не станешь так одеваться?
– Почему бы и нет. – Она пожала плечами. – Фигура у меня все еще неплохая… а деньги я считаю быстро. Это честная работа, Подди, не лучше и не хуже прочих. Кстати, на подносах у этих девушек часто набирается до десяти тысяч.
Я сообразила, что несу чушь, и заткнулась. Я внезапно поняла, что можно вытащить девушку из Марсополиса, но нельзя вытащить Марсополис из девушки. Все верно: пусть разменщицы носят почти ничего, кроме подносов с фишками, но это, конечно же, честная работа… а у Герди такая фигура, что все младшие офицеры «Трезубца» так и вьются вокруг нее кругами, опустив одно крыло. Конечно, она легко могла бы выйти замуж за любого богатого холостяка и до старости жить припеваючи. Но разве не честнее работать? А если так, почему бы ей не использовать с выгодой то, что дала ей мать-природа?
Мы еще немного поболтали, а потом Герди поцеловала меня и строго велела мне отправляться в постель и спать. Лечь-то я легла, но никак не могла заснуть. Конечно, в разменщицах Герди не задержится и вскоре станет крупье… В потрясающем вечернем платье… Она будет копить деньги, откладывая из жалованья и чаевых, и когда-нибудь станет акционером, пусть даже с единственной акцией Венерианской корпорации. И это все, что нужно человеку на Венере для обеспеченной жизни. А я однажды вернусь и зайду к ней в гости, когда уже стану знаменитой.
Может, я должна попросить Декстера, чтобы он замолвил словечко о Герди перед Домом Педро?
Тут мои мысли перетекли на Декстера.
Конечно, никакая это не любовь. Я уже однажды влюблялась и знаю, что это такое. Это… боль.
А сейчас мне просто здорово!

Глава 10

До меня дошел слух, будто Кларк намерен продать меня на черном рынке одному из комиссионеров, которые сотнями отправляют невест колонистам в джунгли. Может быть, это ложь с начала до конца, но слухи ходят.
Больше всего меня бесит, что он, по слухам, предлагает меня по смехотворно низкой цене!
Но, по правде говоря, именно это и убеждает меня в том, что это просто слух, аккуратно запущенный самим Кларком, чтобы позлить меня. Конечно, он вполне способен обречь меня на рабский труд и «постыдное существование», если будет точно знать, что это сойдет ему с рук, но не такой он человек, чтобы поступиться хотя бы истертым пенни в любой грязной сделке. Голову даю на отсечение.
Вероятнее всего другое: Кларк жалеет, что в тот вечер он открылся и вел себя со мной почти как человек, и решил таким образом восстановить наши отношения до нормального здорового статуса холодной войны.
На самом деле, не думаю, что ему сошло бы с рук такое, даже на черном рынке: контракта с Корпорацией я не подписывала, а если бы Кларк умудрился его подделать, в моей колоде есть еще козырной король – Декстер, и братец это знает. Герди просветила меня, что подпольная торговля невестами идет в основном за счет разменщиц, клерков и горничных, которые не сумели урвать мужей в Венусбурге (где недостает мужчин) и поэтому готовы завербоваться в глубинку (где недостает женщин). Сами они довольны и не пищат, а Корпорация смотрит на все это сквозь пальцы. Многие такие невесты – иммигрантки, только что с кораблей. Комиссионеры оплачивают их проезд, но за это выжимают мзду и из самих невест, и из колонистов-женихов. И все довольны.
Но я, признаться, этого не очень понимаю. То есть, на самом деле, я вообще не понимаю, как делаются дела на этой планете. На Венере нет никаких законов, если не считать правил Корпорации. Желаете жениться? Бог в помощь! Найдите кого-нибудь, кто утверждает, что он жрец или священник, и женитесь по любому обряду, правда юридической силы он не имеет, потому что это не контракт с Корпорацией. Хотите развестись? Соберите вещички и делайте ноги, а уж оставлять прощальную записку или нет – ваше дело. На Венере слыхом не слыхивали о незаконнорожденных. Ребенок – это ребенок, он подрастет и начнет работать, а на Венере хроническая нехватка рабочей силы, так что Корпорация не оставит крошку в нужде. Здесь нет запрета ни на полигамию, ни на полиандрию. Всем на это наплевать, а Корпорации – в первую очередь.
Физическое насилие? В Венусбурге это не проходит – он самый охраняемый город в Системе. Кроме того, считается, что преступления против личности плохо влияют на бизнес. Марсополис, например, довольно безопасный город, но в нем есть районы, куда я ни за что не пошла бы в одиночку. Дело в том, что некоторые «песчаные крысы» сильно стукнуты солнцем и не отвечают за свои действия в полной мере. А по Венусбургу можно ходить в одиночку, и единственное насилие, которому я здесь подвергаюсь, – неотвязная реклама.
(Другое дело джунгли. Но и там опасны не люди, а сама Венера. Кроме того, всегда существует вероятность напороться на аборигена, который недавно перехватил крупинку-другую «пыльцы блаженства». Даже маленькие крылатые феи кровожадны, когда нанюхались «пыльцы».)
Убийство? Оно здесь считается очень серьезным нарушением правил. Ваш заработок будет арестован на долгие-долгие годы, чтобы компенсировать убыток, нанесенный внезапным расторжением контракта с погибшим. При этом учитывается средний период трудоспособности и предполагаемая ценность жертвы для Корпорации. Обсчитывают все это актуарии Корпорации, а у них, как известно, сердец нет, есть только системы циркуляции жидкого гелия.
Поэтому, если вы задумали кого-то убить, не делайте этого на Венере. Выманите жертву на такую планету, где к убийству относятся как к чисто социальному явлению и где вас за него только повесят или типа того. На Венере у этого жанра нет будущего.
Люди здесь делятся на три класса: крупные акционеры, наемные служащие и обширная прослойка, в которую входят акционеры-служащие (такой собирается стать Герди), служащие-предприниматели (таксисты, скотоводы, геологоразведчики, мелкие лавочники и т. п.) и, конечно, будущие служащие – дети, чье образование еще не закончено. И еще есть туристы, но туристов на Венере за людей не держат: они здесь на положении кастрированных бычков. О них заботятся как о любом другом ценном имуществе, но не жалеют.
Гость с другой планеты может быть здесь туристом хоть один час, хоть всю жизнь, смотря по тому, насколько хватит денег. Никаких виз, никаких ограничений, был бы обратный билет. Кстати, получить за него наличные можно только после заключения контракта с Корпорацией, если вы, конечно, подпишете этот контракт. Я бы, например, не стала.
И все же я не могу понять, на чем держится здешняя общественная система. Дядя Том долго и терпеливо объяснял мне это, но потом признался, что сам еще не все понимает. Он называет эту систему «корпоративным фашизмом» и до сих пор не решил, то ли это самая мрачная тирания, то ли самая совершенная демократия в истории человеческой расы.
Он говорит, что условия здесь получше, чем те, в которых пребывают девяносто процентов земного населения, а последние, в свою очередь, живут лучше, чем определенные категории марсианского населения, «песчаные крысы» например. И это притом, что на Марсе никто не голодает и все пользуются медицинской помощью.
У меня это просто в голове не укладывается . Правда, теперь я ясно вижу, что раньше судила обо всем исключительно по марсианским меркам. Конечно, в школе нам рассказывали о других планетах, но все это как-то не доходило до моей души. Сейчас я эмоционально постигаю, что есть иные пути… и что люди, которые по ним идут, вполне счастливы. Возьмем Герди. Я могу понять, почему она решила покинуть Землю: там ей солоно пришлось. Она могла бы остаться на Марсе – нам нужны иммигранты такого класса, – но Марс ее не прельстил.
Это меня обескуражило. Я, как вы уже, наверное, догадались, считаю, что Марс почти идеален. Герди, как мне кажется, тоже почти идеальна. И все-таки она выбрала для себя этот ужасный Венусбург. Она говорит, что для нее это вызов. 
Дядя Том, узнав об этом, сказал, что Герди совершенно права: она в два счета заставит весь Венусбург есть у нее из рук и станет акционером быстрее, чем я научусь правильно выговаривать «дополнительные дивиденды».
Наверное, он прав. Я очень жалела Герди, когда узнала, что у нее нет денег. «Я горевал, что у меня нет башмаков, пока не встретил человека, у которого нет ног». Примерно таким образом. Я никогда не бывала разорена, будущее всегда сияло передо мною радужными красками, я сроду не голодала, и все же мне частенько бывало жаль бедняжку Подди, которая не может получить новое вечернее платье из-за финансовых затруднений в семье. И вдруг оказалось, что богатая и блистательная мисс Фицснаггли (я все же не хочу называть ее настоящее имя, это было бы несправедливо) занимала деньги, чтобы купить пресловутый обратный билет. Мне было жалко ее до слез.
Но теперь я понимаю, что Герди крепко стоит на ногах, точнее – приземлилась на ноги. Есть у нее такой талант.
Она и вправду сделалась разменщицей (на целых две ночи) и попросила меня не пускать Кларка в казино Дома Педро в эти ночи. Ей, наверное, было совершенно безразлично, увижу ли я ее в таком виде… но она понимала, какой тяжелый приступ щенячьей любви испытывает к ней Кларк, и по доброте душевной не хотела усугублять процесс и (или) шокировать парня.
Сейчас она уже банкомет и учится на крупье, а Кларк каждый вечер ошивается в казино, хотя она настрого запретила ему играть за ее столом. Она прямо сказала, что может иметь с ним дело или как человек и друг, или как профессионал, но ни в коем случае не желает смешивать эти свои роли. Кларк никогда не спорит с неизбежным: он играет за другими столами, а все остальное время таскается за Герди.
Я начинаю подозревать в своем братце пси-способности. Ясно, что он не телепат, иначе он давно бы перерезал мне горло. Но дело в том, что он все еще выигрывает.
Декстер заверил меня в том, что:
а) игра ведется абсолютно честно;
б) никто не может остаться в выигрыше, если будет играть долго, – потому что казино в любом случае забирает свой процент.
– Выиграть, конечно, можно, – заверил он меня. – В прошлом году некий турист унес с собой полмиллиона с лишним. Мы с радостью выплатили ему выигрыш – и разрекламировали это по всей Земле, – но все равно получили прибыль в ту неделю, когда он сорвал банк. Не подумай, что мы делаем поблажку твоему брату. Если он будет продолжать игру достаточно долго, мы отыграем у него не только весь выигрыш, но и те монеты, с которыми он сел за стол в первый раз. Если он такой умный, как ты говоришь, он остановится, пока еще в плюсе. Большинству игроков не хватает для этого ума, а Венерианская корпорация никогда не рискует, если не уверена в выигрыше.
И снова у меня просто в голове не укладывается. Но из-за Герди и из-за выигрышей Кларк стал относиться ко мне почти по-человечески. Какое-то время.
Это случилось на прошлой неделе, в тот вечер, когда я встречалась с Декстером. Герди велела мне спать, я пошла, но никак не могла заснуть. Дверь я оставила открытой, чтобы услышать, как придет Кларк, или, если он не вернется, позвонить кому-нибудь, чтобы его приволокли домой. Хотя дядя Том отвечает за нас обоих, я считаю, что, как и раньше, отвечаю за брата. Мне бы очень хотелось, чтобы Кларк оказался в постели, прежде чем проснется дядя Том. Привычка, наверное.
Через два часа он все-таки вернулся, крадучись на цыпочках. Я зашипела на него, и он зашел ко мне.
Я в первый раз увидела шестилетнего мальчишку с такой кучей денег!
Он сообщил мне, что Жозе проводил его до самого номера. Не спрашивайте меня, почему он не положил деньги в сейф «Тангейзера», или нет, спросите, и дайте я догадаюсь: может, он хотел насладиться ими.
И конечно же, похвастаться. Он разложил их стопками на моей постели, пересчитал, чтобы я непременно увидела, сколько он выиграл. Он даже подтолкнул одну пачку ко мне:
– Тебе нужна мелочь, Подди? Я даже процентов с тебя не возьму. Там, откуда я это принес, еще много осталось.
У меня перехватило дыхание. Не из-за денег, конечно, я и сама была при деньгах, а из-за такого великодушного предложения. Кларк и раньше ссужал меня деньгами и драл сто процентов за такое одолжение, пока Па не узнал об этом и не отлупил нас обоих.
Я обняла и от всей души поблагодарила. И тут он спросил:
– Как думаешь, сестренка, сколько лет Герди?
Я тут же поняла причину его странностей и осторожно ответила:
– Честно говоря, догадаться трудно. – Мне не нужно было догадываться, я это точно знала. – Почему бы тебе не спросить у нее самой?
– Я спросил, но она только улыбнулась и сказала, что у женщин не бывает дней рождения.
– Земной обычай, наверное, – сказала я и сменила тему: – Слушай, Кларк, как тебе удалось столько выиграть?
– Ничего сложного, – ответил он. – Во всех этих играх кто-то выигрывает, а кто-то проигрывает. Ну а я стараюсь оказаться в числе выигравших.
– Да, но как тебе это удается?
В ответ он только гнусно осклабился.
– А сколько денег у тебя было в самом начале? – спросила я.
Тут он насторожился. И все же он еще оставался удивительно мягок для обычного Кларка, так что я решила дожать его.
– Слушай, – сказала я, – насколько я тебя знаю, ты не будешь счастлив, если хотя бы кто-нибудь не будет знать, насколько ты преуспел. А мне-то ты можешь рассказать? Я ведь никогда тебя не сдавала.
В знак согласия он промолчал. Я сказала чистейшую правду. Когда он был еще маленьким, я, бывало, отвешивала ему затрещины, но никогда не ябедничала. Сейчас с затрещинами стало сложнее: он мне навешает быстрее, чем я ему. Но я все равно его не сдавала.
– Ну давай выкладывай, – подзуживала я. – Тебе ведь больше не перед кем похвастаться. Сколько тебе заплатили, чтобы ты проволок на «Трезубец» эти три килограмма в моем багаже?
Он расплылся от уха до уха:
– Достаточно.
– Что ж, не говори, если не хочешь. Но что это было? Я все мозги вывихнула, но так и не догадалась.
– Ты бы непременно обнаружила это, если бы не загорелась идиотским желанием немедленно обследовать весь корабль. Согласись, Подди, ты ведь глуповата. Ты так же предсказуема, как закон всемирного тяготения. Поэтому я всегда тебя обхожу.
Я сдержалась. Если Кларк сумеет разозлить вас – вы у него в руках.
– Возможно, ты прав, – признала я. – Так ты скажешь мне, что это было? Надеюсь, не «пыльца блаженства»?
– Боже упаси! – Кларк обиделся. – Знаешь, что здесь делают с контрабандистами, если заловят на «пыльце»? Их отдают аборигенам, которые ее нанюхались, так что потом даже кремировать нечего.
Меня передернуло, и я поспешила вернуться к прежней теме:
– Так ты расскажешь мне или нет?
– Мм…
– Клянусь святым Подкейном, я никому не скажу. – Это моя личная клятва, никто, кроме меня, не может такую дать.
– Лучше не стоит, – предупредил меня Кларк. – Боюсь, тебе это не понравится.
– Клянусь святым Подкейном! – повторила я. Лучше бы мне тогда зашили губы проволокой.
– Ладно, скажу, – сдался он. – Но помни, чем ты поклялась. Это была бомба.
– Что?!
– Да-да, маленькая такая бомбочка кустарной работы. Полное разрушение в радиусе чуть больше километра. Сущий пустяк.
Я кое-как вернула сердце на место:
– Но зачем? И что ты с нею сделал?
Он пожал плечами:
– Они болваны. Заплатили мне не хилую сумму только за то, чтобы я пронес коробку на борт «Трезубца». Наплели всякой ерунды, типа это сюрприз для капитана. Я должен был завернуть коробку в серебряную бумагу и передать капитану в последнюю ночь перед посадкой на Венеру. Этот кретин сказал мне: «Сынок, только никому ее не показывай, помни – это сюрприз. Дело в том, что последняя ночь перед посадкой – это не только праздник на корабле, но и день рождения капитана Дарлинга».
Ты же меня знаешь, сестренка: я и в детстве не повелся бы на такое. Если бы это и в самом деле был подарок ко дню рождения, его можно было бы отдать казначею на хранение, и это не стоило бы им ни гроша. Так вот, я прикинулся дурачком, но при этом изрядно набил себе цену. И этот идиот заплатил! Он сильно занервничал, когда подошла наша очередь на паспортном контроле, – и заплатил столько, сколько я запросил. Потом я просто запихнул коробку в твой чемодан, пока ты трепалась с дядей Томом, а потом помог тебе избежать досмотра.
Как только мы оказались на борту, я хотел изъять коробку, но помешала стюардесса: она чем-то опрыскивала твою каюту. Пришлось поторопиться, а тут еще пришел дядя Том, чтобы забрать свою трубку. Как бы то ни было, в первую же ночь я открыл коробку в темноте и со стороны дна. Я уже догадывался, что это может быть.
– Каким образом?
– Слушай, почаще шевели мозгами, сестричка, не жди, пока они вконец заржавеют. Посуди сама. Сначала они предлагают мне сумму, о которой, как они полагают, мальчишка и мечтать не может. Я отказываюсь. Тогда они начинают обильно потеть и увеличивают сумму до тех пор, пока я не нахожу ее приемлемой. Заметь еще одно: они даже не потрудились сплести сказочку о том, с какими словами и от чьего имени я должен вручить коробку капитану. Из этого следует: для них было важно, чтобы эта штуковина попала на корабль, а что с нею дальше будет – им наплевать. По-моему, не надо быть семи пядей во лбу, чтобы раскумекать, что к чему. Логика.
Он помолчал и добавил:
– Поэтому я и открыл коробку. Там оказалась бомба, и часовой механизм был поставлен на три часа третьего дня полета. БАБАХ!
Я вздрогнула:
– Какой ужас!
– Да, могло получиться не смешно, – согласился Кларк, – если бы я в самом деле был таким дурачком, за какого они меня приняли.
– Но зачем такое могло понадобиться?
– Кому-то очень не хотелось, чтобы корабль попал на Венеру.
– Почему?
– Сообрази сама. Я уже понял.
– Э-э-э… ну и что же ты с нею сделал?
– О, я ее сохранил. Разобрал на части и оставил у себя. Никогда не знаешь заранее, когда может понадобиться бомба.
Вот и все, что я из него вытянула, оказавшись при этом связанной страшной клятвой святого Подкейна. У меня еще оставалось десятка два вопросов. Была ли бомба на самом деле? Или я снова осталась в дураках благодаря таланту моего братца на ходу придумывать сказки, которые уводят тебя с прямого пути? А если была, то где она теперь? Все еще на «Трезубце»? Или прямо здесь, в этом номере? Может, лежит невинным пакетиком в сейфе «Тангейзера»? Возможно, Кларк поручил ее Жозе, своему личному телохранителю? В тысяче возможных мест по всему огромному Венусбургу? Или, что более вероятно, я от волнения просто ошиблась на три килограмма, а Кларк копался в моих вещах, следуя поганой своей привычке совать нос в чужие дела? Это ведь его любимое занятие от нечего делать.
Гадать было бесполезно. Поэтому я решила выжать все возможное из этого «момента истины», если, конечно, это был он, а не что-то другое.
– Здорово, что ты ее нашел, – сказала я. – Но мне больше понравилось, что ты сотворил с миссис Гарсиа и миссис Роуйер. Герди тоже в восторге.
– Правда?
– Конечно правда. Ясно, я не сказала, что это твоих рук дело. Можешь сам рассказать ей, если хочешь.
– Мм… – На его физиономии появилось выражение неземного блаженства. – Для подстраховки я сделал еще кое-что: запустил мышь в постель почтенной миссис Роуйер.
– Кларк, как здорово! А где ты взял мышь?
– Договорился с корабельным котом.
Боже, как бы мне хотелось жить в симпатичной, нормальной, чуть глуповатой семье. Как бы мне было легко и приятно. И все же надо честно признать, что у Кларка есть кое-какие достоинства.
Впрочем, у меня не было времени скорбеть о душе моего преступного братца: Венусбург предлагает слишком много развлечений для вполне развившейся девушки, доселе не изведавшей, что такое шикарная жизнь. А ведь есть еще Декстер…

Я больше не прокаженная и могу ходить где угодно, даже за городом, без фильтра-намордника. В нем я похожа на голубоглазую хрюшку. Кстати, душка Декстер всегда готов сопровождать меня повсюду. Даже по магазинам. С двумя лишними руками девушка вполне способна оставить в магазинах Венусбурга сумму в размере государственного долга. Но я веду себя (почти) разумно и трачу только те деньги, которые у меня отложены для Венеры. Если бы я была менее строгих правил, Декстер купил бы все, что мне угодно. Для этого ему достаточно просто указать пальцем. (Он не носит с собой ни наличных, ни чековой книжки; даже чаевые он дает по какой-то невидимой кредитной системе.) Однако я не позволяю ему покупать мне ничего дороже какого-нибудь затейливого мороженого. Не стоит менять свой статус почетной гостьи на красивые шмотки. Но мороженое не может меня скомпрометировать, а за талию беспокоиться не приходится: я пока от макушки до лодыжек состою из вогнутостей.
Пробегав целый день со мной по магазинам, Декстер ведет меня в кафе-мороженное. Кафе это так же похоже на наш Дворец сладостей, как «Трезубец» на пескоход. Он сидит, поигрывая чашкой с кофе латте, и с изумлением наблюдает, как я ем. Для начала я разминаюсь каким-нибудь пустячком, вроде содовой с клубничным сиропом, потом берусь за нечто серьезное, созданное шеф-кондитером из мороженого, кремов, сиропов, экзотических фруктов и, конечно же, орехов, и заканчиваю парой десятков мини-рожков с различными сортами мороженого, каким-нибудь «Тадж-Махалом», «Большими Скалистыми Карамельными горами» или чем-то подобным.
(Бедная Герди! Она сидит на диете все триста шестьдесят пять дней земного года. Интересно, пойду ли я когда-нибудь на такие жертвы ради красоты? Или я страшно растолстею, как миссис Грю? Только эхо мне в ответ – а хотелось бы послушать.)
С Декстером мне приходится проявлять твердость и по другому поводу, хотя и не столь явно: он оказался мастером по части обольщения и все время нашептывает мне в уши сладкие сказки. Но в моем возрасте рано еще становиться Покинутой Девой. Трагедия Ромео и Джульетты не в том, что они умерли молодыми, а в том, что рефлексы возобладали у них над здравым смыслом. Ну мои-то рефлексы в полном порядке, и гормональный баланс просто суперский, хотя бесплодные увертюры Декстера вызывают у меня приятное чувство где-то в глубине желудка и подхлестывают мой метаболизм. Наверное, мне следовало бы оскорбиться по поводу его гнусных намерений. В Марсополисе я так бы и сделала, но здесь же Венусбург, и разницу между гнусным предложением и официальным предложением руки и сердца может уловить только специалист-семантик. Все дело, как мне кажется, в интонации. Насколько я знаю, у Декстера дома уже есть семь жен, он зовет их по дням недели: Суббота, Воскресенье и так далее. Мне до этого дела нет, равно как и намерения становиться восьмой, тем более что восьмого дня недели еще не придумали.
Я обсудила все это с Герди и спросила, почему я не чувствую себя оскорбленной. Неужели в мою схему забыли вмонтировать контур морали, как это, вне всякого сомнения, случилось с моим братцем Кларком?
Герди улыбнулась своей мягкой и таинственной улыбкой, которая обычно означает, что она не собирается выбалтывать все свои мысли.
– Подди, – сказала она, – девушек учат оскорбляться по поводу таких предложений для их же собственной пользы или, если хочешь, для защиты. Это хорошая идея. Такая же хорошая, как идея держать в доме огнетушитель, даже если не ждешь пожара. Но ты права: это вовсе не оскорбление и никогда не было оскорблением. Просто это абсолютно честное признание очарования, привлекательности и женственности. Все остальное, что говорят нам мужчины, – вежливая ложь или около того… но в этом, единственном, мужчина абсолютно честен. И вовсе незачем оскорбляться, если предложение делается галантно и вежливо.
Я поразмыслила и сказала:
– Наверное, ты права, Герди, и это своего рода комплимент. Но почему это все, чего хотят мужчины? Во всяком случае девять из десяти.
– Посмотри на все это с другой стороны, Подди. Чего ради они должны хотеть чего-то еще? Миллионы лет эволюции – вот основа каждого такого предложения. Мы должны радоваться, что они научились добиваться своего, целуя нам руки; раньше нас просто лупили дубиной по голове. Сейчас у нас больше свободы выбора в этом вопросе, чем когда-либо за всю историю человечества. Мы живем в женском мире. Наслаждайся этим и благодари судьбу.
Я никогда не думала об этом в таком ключе. Честно сказать, когда я раньше думала о мужчинах и женщинах, все сводилось к досаде, из-за того что женщине трудно получить «мужскую» профессию. Например, трудно стать пилотом космического корабля.

В последние дни я часто думала о профессии пилота и пришла к выводу, что на самом деле есть много способов добиться своего. Так ли уж сильно я хочу быть именно капитаном исследовательского судна? Или меня вполне осчастливит любая должность на корабле?
О, я хочу летать в космосе, в этом нет никаких сомнений! И моя маленькая прогулка с Марса на Венеру окончательно укрепила меня в этом намерении. Я с легкостью отказалась бы даже от кресла президента Республики ради места младшей стюардессы на «Трезубце». Корабельная жизнь – это что-то восхитительное: ты берешь свой дом и своих друзей и отправляешься в романтичные неизведанные края. А с новыми межзвездными кораблями с приводом Дэвиса эти края будут еще более романтичными и еще более неизведанными. И Подди собирается их увидеть. Я просто рождена для странствий. Но давай-ка не будем себя дурачить. Кто доверит Подди один из этих мультимегабаксовых кораблей?
Шансы Декстера в сто раз выше моих. Он такой же умный или почти такой же умный, как я, и у него будет лучшее образование, какое можно купить за деньги. Я не собираюсь изменять Арес-университету, но хорошо понимаю, что с Кембриджем ему не сравняться. Более того, мистер Кунья может просто купить Декстеру корабль типа «Звездный скиталец». Но главное все-таки в том, что Декстер – мужчина и сложен куда крепче меня. Даже если вывести за скобки капиталы его отца, кого, по-вашему, выберет любая комиссия?
Но складывать руки все же не стоит. Вспомните-ка Федру или Екатерину Великую. Предоставьте мужчине управлять всем, чем он хочет, а сами управляйте мужчиной. Я вовсе не против брака. (Но если Декстер захочет на мне жениться, придется ему тащиться за мной в Марсополис, а у нас там довольно старомодные обычаи. И никаких венусбургских шалостей!) Конечно, брак – главная цель любой женщины, но вовсе не конец ее жизни. Лично я никогда не считала брак чем-то вроде смерти.
Герди все время советует мне «быть естественной и оставаться собой». Хорошо, давай-ка, дорогая, посмотрим на себя в зеркало и на время забудем Знаменитую Исследовательницу Дальнего Космоса Подкейн Фрайз. Что мы там видим?
Бедра у меня округляются, точно. Меня уже не спутаешь с мальчиком при плохом освещении. Так уж нас спроектировали, чтобы легче было рожать детей. А что, неплохая мысль. Особенно если малыш будет похож на нашего славного Дункана. Все малыши очень милые, даже когда таковыми не являются.
Признайся, Подди, разве разнесчастные восемнадцать часов солнечной бури на «Трезубце» не были самой яркой страницей в твоей жизни? Возиться с малышом даже намного веселее, чем решать дифференциальные уравнения.
На межзвездных кораблях, конечно, будут ясли. Что же выбрать? Изучать педиатрию, психологию раннего возраста и педагогику, чтобы сделаться хозяйкой межзвездных ясель? Или все-таки прорваться на курсы пилотов, осилить все трудности и сделаться женщиной-пилотом… которую никто не берет на работу. Ладно, этот вопрос пока можно отложить…

Скорее бы на Землю. «Злачные места», в конце концов, надоедают девушке со здоровыми – или ограниченными, если вам угодно, – вкусами. У меня нет больше денег на шопинг: надо же оставить сколько-нибудь и на Париж. Не думаю, что у меня за оставшиеся дни проснется страсть к азартным играм (да и не хочу этого, я из тех, кто проигрывает и обеспечивает выигрыши Кларку и ему подобным). Кстати сказать, местная реклама вполне способна породить преждевременные морщины там, где раньше были милые ямочки. Похоже, Декстеру начинает надоедать моя наивность: я, видите ли, никак не пойму, к чему он ведет.
За свои восемь с половиной марсианских лет я поняла, что отношения с мужчиной надо закруглять прежде, чем ему станет с тобой скучно. Сейчас я с нетерпением жду только одной, последней встречи с Декстером, когда буду стоять на трапе «Трезубца» и подарю ему последний, страстный и настоящий поцелуй, чтобы всю свою жизнь он думал, что все могло быть, если бы он сделал верный ход.
За пределами Венусбурга я побывала один-единственный раз, да и то в герметичном туристском автобусе. Одного раза более чем достаточно. Мне кажется, что весь этот шарик, целиком состоящий из болот и туманов, надо вернуть аборигенам, вот только они его не возьмут. Однажды мне показали летящую фею, но я ничего не разглядела. Сплошной туман.
Я уже согласна хотя бы на одну фею, летящую или сидящую. Декстер говорит, что километрах в двухстах от Венусбурга располагается их колония, и берется свозить меня туда на своем «роллсе». Но у меня что-то никакого энтузиазма от этой идеи: он собирается вести машину сам, а у этой чертовой тачки есть автопилот… Вот если бы мне удалось сманить на этот пикник Герди или хотя бы Кларка – тогда может быть, может быть.
Вообще я многому научилась на Венере и вроде бы ничего не упустила. Особенно искусству давать на чай – и теперь я чувствую себя опытным путешественником. Чаевые, конечно, способны отравить жизнь, но это отнюдь не абсолютное зло, как принято считать на Марсе, а всего лишь необходимая смазка для безупречного обслуживания.
Смотрите сами: уровень сервиса в Марсополисе колеблется от «никакого» до просто ужасного – я почему-то раньше этого не осознавала. Клерки занимаются вами, пока им этого хочется, потом им надоедает, и они уходят трепаться с другими клерками, и, пока им это не надоест, они вас будто не замечают.
Другое дело – Венусбург! И дело здесь не только в деньгах. Похоже, я постигла великий секрет опытных путешественников . Португальский я почти не знаю, а на орто здесь говорят далеко не все. Однако не надо быть великим лингвистом, чтобы выучить одно слово на пяти-шести-семи-восьми языках. Это слово «спасибо».
Я начала постигать это, имея дело с Марией и Марией, сотни раз на дню повторяя им «прига-прига» (на самом деле это слово «о бригадо», но оно превращается в «прига-прига», если говорить быстро). Фокус в том, что вас обслужат гораздо лучше и с большей охотой, если вы дадите маленькие чаевые, но скажете при этом «спасибо», чем если вы молча выложите солидную купюру.
Поэтому я выучила волшебное слово на десятке языков и всегда стараюсь поблагодарить человека на его родном языке, если, конечно, могу угадать его национальность. Обычно у меня получается. Не страшно, если ошибешься: швейцары, клерки и таксисты знают волшебное слово на нескольких языках и смогут вас понять, даже если вы не способны ни на что большее. Вот что следует выписать и выучить каждому путешественнику:

О бригадо
Данке шен
Мерси
Киитос
М’гой
Грациа
Аригато
Спасибо
Грейси-осс
Ток

Или «мани-ток», что, по мнению Кларка, означает: «в деньгах толк». Бедняга Кларк ошибается по молодости лет: он не снисходит до того, чтобы сказать «спасибо», и ему приходится давать «на чай» гораздо больше, чем мне. Да-да! Кларк дает на чай. Ему это – нож острый, но даже торговые автоматы, не говоря уже о таксистах, обходятся с ним как с неодушевленным предметом, если он пытается переть против местной системы. Он, ясное дело, бесится, и каждый чих обходится ему вдвое дороже, чем мне.
Если вы скажете финну «ток», а не «киитос», он поймет вас правильно. Если вы спутаете японца с кантонезцем и скажете «м’гой» вместо «ори гато», он не обидится. А уж «о бригадо» знают все.
Но если вы угадаете правильно и обратитесь к человеку на родном языке, то перед вами расстелют красную ковровую дорожку, преклонят колени – и все с улыбкой. С меня в таких случаях иногда даже чаевых не брали – и это в Венусбурге, где патологическая жадность Кларка к деньгам воспринимается как норма.
А я-то сдуру изучала книжонки с советами «как-вести-себя-на-других-планетах»! Клянусь, мой способ стоит двух дюжин других.
Мне кажется, что дядя Том чем-то здорово озабочен. Он какой-то рассеянный… Правда, он по-прежнему улыбается мне, когда я (с трудом) обращаю на себя его внимание, но улыбка быстро исчезает, и он снова беспокойно хмурит брови. Может, это связано с Венусбургом и пройдет, как только мы стартуем. Хочется поскорее вернуться на старый добрый «Трезубец» – и в путь. Следующая остановка – Луна-Сити.

Глава 11

Положение ужасное: от Кларка уже двое суток ни слуху ни духу, и дядя Том места себе не находит. Кроме того, я поссорилась с Декстером, хотя это, конечно, чепуха по сравнению с исчезновением брата, но так я могла хотя бы поплакать у него на плече.
А дядя Том всерьез поругался с мистером председателем, что и привело к моей ссоре с Декстером. Я, правда, не знала, в чем дело, но сразу же приняла сторону дяди Тома. А Декстер, как оказалось, так же слепо предан своему отцу, как я – дяде Тому. Я слышала из их разговора не так уж много, но поняла, что за внешней холодностью и вежливостью скрываются бурные страсти и что это одна и тех бесед, точку в которых ставят пистолетами на рассвете.
Думаю, до этого едва не дошло. Когда мистер Кунья явился к нам в номер, он уже не был похож на Санта-Клауса. Дядя встретил его холодно:
– Я предпочел бы, сэр, чтобы ваши друзья сами позвонили мне.
Мистер председатель пропустил это мимо ушей, и тут дядя Том заметил меня, хотя я спряталась за роялем и сидела тише мыши. Он велел мне идти в свою комнату, что я и сделала.
Кажется, я понимаю, в чем дело. Сначала я думала, что нам с Кларком разрешено бродить по всему Венусбургу совершенно свободно, хотя меня обычно сопровождала Герди или со мной был Декстер. Но оказалось, что это не так: нас охраняли днем и ночью, а стоило нам покинуть «Тангейзер», как к делу подключалась полиция Корпорации. Я об этом даже не подозревала, и Кларк, конечно, тоже, иначе не стал бы тратиться на Жозе. Дядя Том знал обо всем с самого начала и принял это как само собой разумеющуюся любезность со стороны мистера председателя. У него оказались развязаны руки, и он смог заняться своими делами, вместо того чтобы трезорить своих племяшей, один из которых до макушки набит всяческими прибабахами. (Вы, конечно, понимаете, о ком я говорю.)
Так вот, я поняла, что дядя Том винит председателя в том, что Кларк пропал. Вряд ли это справедливо: если бы Кларк заметил, что за ним присматривают, он бы с легкостью смылся от полутора дюжин детективов, всего Космического патруля и стаи ловчих в придачу. Или они назывались «гончие»?
По словам Декстера, они так и не договорились, каким образом вернуть Кларка. Сама я думаю, что Кларк пропал нарочно: он хочет опоздать к старту «Трезубца» и остаться в Венусбурге, где, во-первых, Герди, а во-вторых, множество легких денег. Возможно, я путаю «во-первых» и «во-вторых».
Я пытаюсь уверить себя в этом, но мистер Кунья настаивает на том, что это похищение, что это не может не быть похищением и что на Венере есть только один способ вернуть похищенного живым и невредимым.
Единственное, чего здесь могут бояться акционеры, – это похищения детей. Они настолько этого боялись, что низвели похищение до уровня формального ритуала. И если похититель играет по правилам и не наносит жертве физического ущерба, он может быть уверен в том, что останется безнаказанным, и в том, что Корпорация выплатит любой выкуп, какой он сможет выманить.
Но если он играет не по правилам и его в конце концов ловят, с ним обходятся сурово. Декстер только намекал, что самое мягкое наказание – «смерть в четыре часа». Подробностей он не рассказывал, я поняла только, что похитителю вводят какой-то препарат, который не снимает, а, наоборот, усиливает болевые ощущения.
Декстер сказал, что Кларк будет в полной безопасности, если «старый дурень» не будет мешать естественному развитию событий. Через полминуты я поняла, кого он называет старым дурнем, и влепила ему пощечину.
Что ж, глубоко вздохнем и поплачем о годах моей счастливой невинности в Марсополисе, где я понимала, что к чему. А здесь я не понимаю ничего. Единственное, что я сейчас понимаю, – это то, что я больше не могу выйти из номера, кроме как с дядей Томом, и должна сидеть с ним в номере или таскаться за ним повсюду, куда бы он ни пошел.
Правда, благодаря этому обстоятельству я сподобилась побывать в «коттедже» семейства Кунья. Все было бы очень здорово, если бы я могла думать о чем-нибудь, кроме брата. «Коттедж» мистера председателя – «маленький скромный домик», чуть поменьше «Тангейзера», но куда более роскошный. Розовый дом президента Марсианской Республики мог бы целиком поместиться в местный танцзал. В нем-то я и поссорилась с Декстером, пока дядя Том и мистер Кунья продолжали свою великосветскую ссору в другой комнате этого «коттеджа».
Когда мы с дядей возвращались в «Тангейзер», я заметила, как он постарел за последние дни: он выглядел лет на пятьдесят или, если считать по-венериански, на все сто пятьдесят. Мы пообедали у себя в номере, причем оба едва прикоснулись к еде. Потом я села к телеокну, которое показывало Великий каньон в Эль-Дорадо или Эль-Колорадо, или как оно там еще называется, но не высидела ничего, кроме приступа акрофобии и слез в два ручья. А каньон и вправду Великий.
А дядя Том просто сидел и был похож на Прометея перед очередным визитом орла.
Я сунула руку ему в ладонь и попросила:
– Отшлепай меня, дядя Том.
– Что?! – Он тряхнул головой и вернулся к реальности. – Зачем, детка?
– Потому что это я во всем виновата.
– О чем ты, дорогая?
– Это ведь я отвеча… отвечаю за Кларка. И всегда отвечала. Он же ничего не соображает. Маленьким он так и норовил свалиться в канал. Я его как минимум тысячу раз спасала.
Дядя Том отрицательно помотал головой:
– Нет, Подди, ты тут ни при чем, за все отвечаю я один. Я ведь loco parentis вам обоим. А это значит, ваши родители были совсем уж loco, когда доверились мне.
– Но я чувствую себя ответственной за него. Это мой вечный крест.
– Нет. – Дядя Том снова покачал головой. – Если честно, ни один человек не может в полной мере отвечать за другого. Каждый из нас сам ведет свою игру со Вселенной, а она всегда остается сама собой и ни для кого не меняет своих правил. Рано или поздно она выигрывает и получает свое. Но нас это не останавливает. Мы пытаемся отвечать за другого, а потом оглядываемся и видим, что могли бы сделать это гораздо лучше. – Он помолчал, потом вздохнул и добавил: – Я не должен был обвинять мистера Кунью. Он тоже старался заботиться о Кларке. О вас обоих. Я знал это с самого начала. – Он помолчал и добавил: – Дело в том, что я от большого ума заподозрил, будто он воспользовался Кларком, чтобы надавить на меня. Я был, конечно же, не прав: мистер Кунья – честный по-своему человек, и не в его правилах использовать детей в политических целях.
– В политических?
Дядя Том удивленно посмотрел на меня, словно говорил с самим собой и только сейчас обнаружил, что не один в комнате.
– Пожалуй, я должен рассказать тебе все, Подди. Я все время забываю, что ты уже выросла, и думаю о тебе как о маленькой девочке, которая всегда готова забраться ко мне на колени и клянчить, чтобы я рассказал «Сказку о Подди». – Он снова глубоко вздохнул. – Нет, не хочу грузить тебя всем этим. Но перед мистером Куньей я обязан извиниться. Ведь на самом деле это я использовал Кларка в политических целях. И тебя тоже, Подди…
– Как?!
– В качестве прикрытия, дорогая моя. Престарелый двоюродный дядюшка сопровождает любимых племянников в прогулочном туре. Извини, Подди, но это совсем не так. На самом деле я чрезвычайный посол и полномочный представитель Марсианской Республики на конференции Трех планет. Мы решили, что лучше держать это в секрете, пока я не вручу свои верительные грамоты.
Я была так ошарашена, что ничего не сказала в ответ. Конечно, я всегда знала, что дядя Том – фигура видная и в свое время много сделал для Республики, но для меня он был все годы любимым дядюшкой, у которого всегда найдется время подержать для меня моток пряжи или всерьез обсудить имя для бумажной куклы.
– Так что я использовал тебя, детка, и твоего брата, – продолжал он. – Потому что… Подди, ты действительно хочешь знать всю политическую подоплеку, которая стоит за этим?
Я очень хотела, но постаралась ответить, как подобает взрослой женщине:
– Расскажи мне только то, что считаешь нужным, дядя Том.
– Хорошо. Вокруг этого накопилось много всякой мерзости, а местами все так запутано, что пришлось бы слишком долго объяснять. Кое-что я не вправе тебе рассказать. Про обязательства, которые Бозо – то есть, прости, президент… ну, это касается данных им обещаний. Ты знаешь, кто наш посол в Луна-Сити?
Я попыталась вспомнить:
– Кажется, мистер Суслов…
– Нет, Подди, он был послом при прошлом президенте. Сейчас в Луна-Сити сидит Арти Финнеган. Он неплохой парень, но почему-то считает, что президентом должен быть он, потому что лучше разбирается в межпланетной политике и лучше знает, что нужно Марсу. Он, сама понимаешь, желает нам всем добра…
Я промолчала, потому что вспомнила это имя. Однажды Па и дядя Том говорили о нем, а я, по их предположениям, уже крепко спала. Самыми мягкими выражениями были «голова, набитая дерьмом», «прирожденный мошенник» и «самомнение двенадцатого размера в душонке размера девятого».
– Да, желает добра, но у нас с президентом другое мнение о проблемах, которые встанут на конференции. Заметь, Подди, если президент не посылает на Ассамблею специального полномочного представителя, в данном случае меня, то от имени Марса говорит посол. Что ты знаешь о Швейцарии?
– Ну-у… про Вильгельма Телля и яблоко.
– Вполне достаточно, хотя мне кажется, что никакого яблока на самом деле не было. Так вот, Подди, представь, что Марс – Швейцария Солнечной системы, если тебя не коробит от такого сравнения. Так думаем мы с президентом. Маленькая страна или планета – как, например, Швейцария или Марс – может выстоять перед большими и сильными соседями, но для этого всегда должна быть готова к отпору. Мы никогда не воевали, и я молю бога, чтобы и дальше не пришлось, потому что мы, скорее всего, проиграем войну. Но если мы будем готовы к отпору, к нам, может быть, никто и не сунется. – Он вздохнул. – Так считаем мы с президентом… А вот мистер Финнеган полагает, что Марс мал и слаб и поэтому должен вступить в Терранскую Федерацию. Возможно, когда-нибудь так и случится, но это станет концом нашей независимости и концом нашего свободного общества. Более того, я думаю, что если Марс откажется от своей независимости, то в скором времени та же участь ожидает и Венеру. Как только мы прилетели сюда, я взялся убеждать мистера Кунью. Если Марс и Венера единым блоком выступят против притязаний Терры, то к ним вполне может примкнуть и Луна: ведь мы могли бы снабжать селенитов куда дешевле, чем Терра. Но это было нелегко: политика Корпорации с давних пор такова, чтобы вообще не вмешиваться в высокую политику. «Не надейтесь на князей» – это означает, что они только продают, покупают и не задают никаких вопросов.
Я пытался объяснить мистеру Кунье, что означает для Венеры блок Терры, Луны и Марса (спутники Юпитера пока можно не брать в расчет): если эта тройка будет следовать единым для всех правилам, то лет через десять Венерианская корпорация будет не более независима, чем нынешние «Дженерал моторс» или «ИГ фарбениндустри». Он явно склонялся на нашу сторону, но тут я поторопился с выводами насчет исчезновения Кларка и накричал на него… – Дядя Том горестно покачал головой. – Плохой из меня дипломат, Подди.
– Не ты один потерял голову, – успокоила я его и рассказала о пощечине.
Он в первый раз улыбнулся:
– Ах, Подди, Подди, никогда-то ты не станешь настоящей леди. Ты ничем не лучше меня.
Я оскалилась и грубо ковырнула ногтем в зубах – такой у нас с дядей Томом секретный знак. Это куда более грубый жест, чем вы думаете. Мы, маори, некогда были весьма кровожадны, и я даже не стану намекать на то, что наши предки выковыривали из зубов. Когда я была маленькой девочкой, дядя Том частенько прибегал к этой вульгарной пантомиме, чтобы намекнуть мне, что я веду себя не так, как подобает леди.
Тут он улыбнулся по-настоящему и взъерошил мне волосы:
– Ты самая белокурая и голубоглазая дикарка из всех, что я встречал в своей жизни. Но все равно дикарка, на все сто процентов. И я тоже. Будет лучше всего, лапушка моя, если ты извинишься перед Декстером. Потому что, хоть я и ценю твою отважную защиту, он абсолютно прав: я вел себя именно как старый дурень. А я извинюсь перед его отцом, причем подползу к нему на брюхе, если он того захочет. Человек должен уметь признавать свои ошибки и исправлять то, что еще можно исправить. А ты поцелуйся и помирись с Декстером, он отличный парень.
– Я, конечно, помирюсь с ним и попрошу прощения, но целоваться не стану. Не такие у нас отношения.
– Да ну? – удивился дядя Том. – Он что, не понравился тебе? Может, в твоих жилах слишком много норвежской крови?
– Во-первых, Декстер мне очень нравится, а во-вторых, ты, похоже, свихнулся от тумана, если думаешь, что норвежская кровь холоднее маорийской. У нас с ним все может быть всерьез и по большому счету, поэтому я его целовать не буду.
Он поразмыслил над этим:
– Я думаю, ты права, дорогая моя. Лучше всего упражняться в поцелуйчиках с мальчишками, которым ты безразлична, или около того. А Декстер, хоть он и хороший парень, недостаточно хорош для моей дикой племянницы.
– Кто знает… А что ты собираешься предпринять, чтобы вернуть Кларка?
Его лицо мгновенно сникло.
– Ничего. Вообще ничего.
– Но ведь должны же мы хоть что-то делать!
– Что именно, Подди?
А теперь он меня достал. Я уже раз сто прикидывала в уме разные варианты, но без видимого толка. Сообщить в полицию? Мистер председатель сам полиция, все они на него вкалывают. Нанять частного детектива? Если они и водятся на Венере, то наверняка работают по контракту с Венерианской корпорацией, другими словами, с тем же мистером председателем. Поместить объявления в газетах? Опросить всех таксистов? Расклеить повсюду портреты Кларка и назначить награду за сведения о нем? Куда ни сунься, все на Венере принадлежит мистеру Кунье, точнее, Корпорации, которую он возглавляет. Это почти одно и то же, хотя дядя Том и говорит, что клан Кунья владеет только частью пакета акций.
– Подди, мы с мистером Куньей уже обсудили все варианты. Он уже делает все возможное и не делает того, что делать нельзя. И даже убедил меня не соваться: местные условия он знает гораздо лучше меня.
– И что же нам остается?
– Ждать и ждать. Но если тебе придет в голову хоть что-то, что может помочь, немедленно скажи мне. Мы позвоним мистеру Кунье и обсудим это. Если я буду спать – буди без жалости.
– Хорошо. – Я здорово сомневалась, что дяде Тому удастся заснуть. Как и мне, впрочем. Но меня беспокоил еще один вопрос: – А что ты станешь делать, если Кларк не появится до старта «Трезубца»?
Он ничего мне не ответил, только морщины у него на лбу стали еще глубже. Я поняла, что он принял свое ужасное решение , поняла, чего ему это стоило.
Теперь и мне надо было принять ужасное решение. Я долго советовалась со святым Подкейном, и мы решили, что я должна нарушить свою страшную клятву. Возможно, со стороны это выглядит глупо, но только не для меня. Я ни разу в жизни не нарушала эту клятву и теперь уже никогда не смогу до конца верить Подди Фрайз.
Я рассказала дяде Тому о бомбе. Он отнесся к этому на удивление серьезно, а ведь я почти убедила себя, что Кларк все выдумал, чтобы лишний раз приколоться надо мной. Кстати, контрабанду можно найти на любом космическом корабле. Но бомба – это уже из ряда вон! Возможно, это было что-то достаточно ценное, из-за чего стоило подкупить мальчишку, чтобы он пронес его на борт, а потом заплатили еще раз, когда он передавал его стюарду, грузчику или кому-нибудь еще. Насколько я знаю своего братца…
Однако дядя Том настоял, чтобы я как можно подробнее описала типа, с которым Кларк говорил на Деймосе.
– Дядя, я не могу! Я едва на него взглянула. Неприметный мужчина, каких тысячи. Не маленький, но и не высокий, не толстый, но и не худой. Одежда на нем была самая обыкновенная, а лица я и вовсе не видела. Ой нет! – видела, но не могу его описать.
– Может, это был кто-нибудь из пассажиров «Трезубца»?
Я тщательно обдумала это предположение:
– Нет. Я бы заметила его на борту и вспомнила, пока он еще не выветрился из памяти. Нет… я почти уверена, что он не встал в нашу очередь, а пошел к выходу, к порту челночных кораблей.
– Скорее всего, – согласился дядя Том, – если это и в самом деле была бомба. Мы-то с тобой знаем, какая богатая у Кларка фантазия.
– Но, дядя Том, зачем подкладывать в корабль бомбу?
Он ничего мне не ответил, но я и сама поняла зачем. Кто-то хотел взорвать «Трезубец», угробить всех пассажиров: и стариков, и детишек, и экипаж – словом, всех. И не ради страховки, как об этом пишут в детективных книжонках. На уроке экономики в школе нам объяснили, что на такой выходке не разбогатеешь: Ллойд страхует корабли только в пределах их действительной стоимости.
Тогда зачем же?
Чтобы корабль не попал на Венеру?
Но «Трезубец» ходил к Венере десятки раз…
Скорее всего, чтобы кто-то из пассажиров этого рейса не попал на Венеру. Или на Луну.
Кто?
Ясно, что не Подкейн Фрайз. Я недостаточно важная персона, разве что в собственных глазах.
Потом мы с дядей Томом два часа кряду обыскивали номер. Мы ничего не нашли, да я и не надеялась. Если бомба все-таки была – а я все еще не могла в это поверить – и если Кларк унес ее с корабля, он не стал бы прятать ее в отеле. К его услугам был огромный город и масса времени, чтобы замаскировать бомбу под вазу с цветами или под что угодно.
Напоследок мы обыскали комнату Кларка, исходя из предположения, что там он станет что-то прятать в последнюю очередь. Начали мы вместе, а заканчивать пришлось одному дяде Тому: стоило мне дотронуться до вещей брата, как я разревелась, и дядя отослал меня отлежаться.
К тому времени, когда он сдался, я уже проревелась и даже придумала кое-что.
– Может, стоит послать за счетчиком Гейгера? – предложила я.
Дядя Том устало опустился в кресло и покачал головой:
– Мы ведь не бомбу ищем, девочка.
– А что же?!
– Вовсе не бомбу. Если бы мы нашли ее, это только подтвердило бы, что Кларк сказал тебе правду, а я уже принял это в качестве гипотезы. Потому что… Видишь ли, девочка, я знаю об этом деле больше, чем рассказал тебе… и я знаю, насколько оно серьезно для некоторых людей и как далеко они могут зайти. Политика – это не игра и не дурная шутка, как думают некоторые. Сама война – всего лишь продолжение политики другими средствами… поэтому я не вижу ничего удивительного, когда в политике появляется бомба: бомбы уже использовались в политике и сотни, и тысячи раз. Нет, Подди, мы ищем не бомбу, а человека – человека, которого ты видела на Деймосе в течение пары секунд. Даже, пожалуй, не этого человека, а его хозяина. Полагаю, это кто-то из аппарата президента, кто-то, кому он доверяет.
– Господи! – воскликнула я. – Ну что мне стоило рассмотреть его получше и запомнить!
– Не расстраивайся, лапушка. У тебя не было причин пялиться на этого типа и запоминать его. А вот Кларк, должно быть, хорошо его запомнил. Если… когда Кларк вернется на Марс, мы попросим его просмотреть личные дела сотрудников президента и фотографии для выездных виз за последние десять лет, если потребуется. Мы непременно найдем этого типа, а через него выйдем на другого, которому президент совершенно напрасно доверяет. – Дядя Том вдруг преобразился в свирепого дикого маори. – И тогда я сам им займусь. Вот тут-то мы и посмотрим, кто кого переиграл. – Он широко улыбнулся и добавил: – А теперь Подди должна поспать. В последнее время, со всеми этими танцами, ты ложилась поздно, а ведь сейчас нам нужно быть в хорошей форме.
– Мм… а сколько сейчас времени в Марсополисе?
– Двадцать часов семнадцать минут, – ответил дядя Том, взглянув на марсианские часы. – Надеюсь, ты не собираешься звонить родителям?
– Боже упаси! Я им ни словечка не скажу, если… пока не вернется Кларк. Да и тогда, мне кажется, лучше будет помалкивать. Но ведь сейчас всего двадцать часов с небольшим, то есть еще не поздно, если считать по-нашему. А спать мне не хочется. Подожду, пока ляжешь ты.
– Я, может быть, совсем не лягу.
– Вот и хорошо. Посидим вместе.
– Ладно, Подди, – мягко ответил он и подмигнул. – Человек не может повзрослеть по-настоящему, если не проведет без сна хотя бы одну бесконечную ночь.
Мы долго сидели и молчали. Все уже было сказано, не стоило повторяться и бередить раны.
– Дядя Том, – попросила я наконец, – расскажи мне «Сказку о Подди»…
– Это в твоем-то возрасте?
– Ну пожалуйста. – Я бухнулась к нему на колени. – Мне очень нужно посидеть у тебя на коленях и еще разок услышать эту сказку.
– Ладно, – согласился он и обнял меня за плечи. – Давным-давно, когда мир был совсем молодым, в самом счастливом городе жила-поживала маленькая девочка, и звали ее Подди. Больше всего она походила на часы. «Тик-тик-тик», – говорили ее каблучки, «тик-тик-тик», – вторили им вязальные спицы, и так же неустанно тикал ее маленький, но шустрый ум. Волосы ее цветом напоминали весенние лютики, глаза походили на солнце, если смотреть на него сквозь весенние потоки, когда из каналов уходит лед. Ее носик еще не решил, какую форму принять, а ротик был полон вопросительных знаков. Весь мир был для нее сюрпризом, и она не замечала в нем ничего плохого. И вот однажды…
– Но я уже не маленькая, – прервала я дядю Тома, – и не верю, что мир когда-то был молод.
– Вот тебе платок, – ответил он, – вытри нос. Я ни разу не смог рассказать тебе эту сказку до конца: ты засыпала раньше. А кончается она чудом.
– Настоящим чудом?
– Самым настоящим. Вот какой конец у этой сказки: «А когда Подди выросла, у нее появилась другая маленькая Подди. И мир снова стал молодым».
– И это все?
– А что ты еще хочешь? Это все, что у нас есть, но этого вполне достаточно.

Глава 12

Видимо, я все-таки заснула, и дядя Том уложил меня в постель. Во всяком случае, проснулась я без туфель на ногах, зато вся растрепанная, помятая. Дяди Тома уже не было, но он оставил записку, в которой написал, что я могу найти его по личному коду мистера Куньи. У меня не было причин тревожить его, равно как и охоты видеть кого бы то ни было. Я отослала Марию и Марию, а завтрак съела прямо в постели. У меня вдруг проснулся дикий аппетит – молодой организм требовал свое.
Впервые после посадки я откопала свой дневник. Естественно, я продолжала вести его, но уже не писала, а наговаривала на магнитную пленку. Я обнаружила, что вести дневник таким образом гораздо проще. В библиотеке нашего номера есть стационарный магнитофон, а еще раньше, на корабле, мистер Клэнси позволял мне пользоваться диктофоном, с помощью которого он вел вахтенный журнал.
Но у библиотечного магнитофона был существенный недостаток: к нему в любой момент мог сунуться Кларк. В первый же мой поход по магазинам я увидела в супермаркете «Венус-мэйш» очень симпатичный крохотный диктофон всего за десять с половиной кредитов. Я сразу же в него влюбилась, купила и с тех пор постоянно ношу в сумочке. Он легко убирается в кулак, и в него можно диктовать незаметно для других.
И теперь я хотела полистать дневник, его самые ранние записи, чтобы посмотреть, не записала ли я хоть что-то, что может напомнить о том типе, который разговаривал с Кларком в космопорте.
Ничего такого там не было. Совсем ничего. Зато я нашла записку от Кларка.

«Под, – писал он, – если ты найдешь это письмо, читай его побыстрее: я пишу его двадцатичетырехчасовыми чернилами и надеюсь, что к тому времени уже вернусь, и ты, следовательно, так и не увидишь этого письма.
Герди попала в переплет, и я должен выручить ее. Я никому не сказал, потому что это исключительно мое дело и я не хочу, чтобы в него совалась ты или кто-то другой.
Однако умный игрок подкрепляет свои ставки, если может. Если меня долго не будет и ты все-таки найдешь письмо, поймай дядю Тома, и пусть он поймает мистера Кунью.
У Южных Ворот есть газетный киоск. Надо купить в нем „Дейли мерчендайзер“ и спросить, есть ли у них вечносветки. Потом надо сказать: „Лучше дайте мне две. Там, куда я собираюсь, очень темно“.
Вот и все, что я могу рассказать.
Только ты сама не делай ничего, а то все испортишь.
Если все кончится плохо, оставь себе на память обо мне мою коллекцию камней.
Сдачу пересчитай. Лучше всего на пальцах.
Кларк »

У меня все поплыло перед глазами. Я никогда не видела завещаний, но последние строчки были именно завещанием, я уверена. Потом я собралась, сосчитала до десяти и обратно, а в конце добавила крепкое словцо, чтобы снять нервное напряжение. Потому что знала: раскисать некогда. Пришло время действовать.
Я сразу же позвонила дяде Тому. В одном я была совершенно согласна с Кларком: Подди не стоит корчить из себя Космического Скитальца Стилуорта – Человека из Стали, как это, по-видимому, сделал Кларк. А я собиралась заручиться всей возможной помощью. Чтобы выручить Кларка и Герди, я охотно мобилизовала бы пару полков морской пехоты и весь Марсианский легион.
Так вот, я набрала личный код мистера председателя, и автоответчик попросил позвонить по другому номеру. Я набрала этот другой номер… и мне ответил голос дяди Тома. Тоже запись. Он не сказал ничего нового, все инструкции такого рода были в записке: дяди не будет весь день, а я ни под каким видом не должна выходить из номера, пока он не вернется. Еще он добавил, что я не должна пускать в номер никого, ни ремонтников, ни даже слуг, кроме тех, кого я знаю лично. Марию и Марию, например.
Когда запись начала прокручиваться по третьему разу, я дала отбой и попыталась дозвониться до мистера председателя по обычному телефону, через контору Корпорации. Дохлый номер! Нажимая на то, что я – мисс Фрайз, племянница сенатора Марсианской Республики, я с горем пополам добралась до его секретарши или, может быть, секретарши его личного секретаря.
– К моему глубокому сожалению, мисс Фрайз, – ответила она, – мистера Кунью вызвать невозможно.
Тогда я потребовала найти дядю Тома.
– Я очень сожалею, но у меня нет сведений о сенаторе Фрайзе, мисс Фрайз.
Я велела соединить меня с Декстером.
– Мне очень жаль, мисс Фрайз, но мистер Кунья-младший находится в инспекционной поездке по заданию мистера Куньи-старшего.
Она то ли не могла, то ли не хотела сказать, когда вернется Декстер, не могла или не хотела найти способ связаться с ним. Врала, по-моему. Если бы я владела Всепланетной корпорацией, я бы поставила дело так, чтобы в любой момент могла связаться с любой шахтой, с любым ранчо, фабрикой или воздушным кораблем, которыми владеет Корпорация. В любой момент. Не думаю, что мистер председатель хуже меня соображает, как управляться с таким хозяйством.
Я ей так и сказала, призвав на помощь цветистую фразеологию «песчаных крыс» и жителей каналов. Я и не думала, что помню эти словечки. Другими словами, я на самом деле озверела. Видимо, прав дядя Том: стоит соскрести с меня нордический лак, и на свет явится кровожадная дикарка. Я даже хотела поковыряться в зубах, глядя ей в лицо, только она бы этого не поняла.
Вы не поверите, я с тем же успехом могла бы разоряться перед песчаным аллигатором, на нее это вообще никак не подействовало.
– Мне-очень-жаль, мисс Фрайз, – повторила она, и тогда я зарычала и отключилась.
Мне даже показалось, что мистер Кунья держит на телефоне андроида, вроде наших тик-токов. Живая женщина хоть как-то отреагировала бы на мою непотребщину, пусть даже и не поняла бы половину. Я и сама понимаю далеко не все эти словечки, но знаю, что это далеко не комплименты.
Я даже собралась позвонить Па. Он оплатил бы счет, даже если бы ему пришлось выложить все сбережения. Но до Марса – одиннадцать световых минут, это было написано прямо на диске телефона. А связь через станцию «Гермес» и Луна-Сити совсем уж никуда не годится. Если между вопросом и ответом проходит двадцать две минуты, понадобится целый день, чтобы только рассказать, в чем дело. Правда, плату взимают только за разговор, а не за ожидание.
И все же я могла позвонить ему… но что бы он мог сделать, находясь за триста миллионов километров от нас? У него поседели бы последние шесть волос – вот и весь результат.
Вскоре я успокоилась и сообразила, что в найденной записке есть что-то еще, помимо детской бравады Кларка. Это касалось Герди…
Мы не виделись с нею уже дня два. У нее было неудобное расписание: новеньким крупье достаются не лучшие смены. Я, кажется, перебросилась с нею парой слов, когда Кларка уже не было, хотя я тогда и подумать не могла, что он вообще не ночевал в отеле.
Но дядя Том точно говорил с Герди вчера, как раз перед тем, как мы отправились в дом мистера Куньи. Он спросил, не видела ли она Кларка, и она ответила, что не видела.
Получилось так, что мы видели Кларка последними.
Я без всякого труда связалась с Домом Педро, правда не с тем, которого встретила в тот вечер, когда я познакомилась с Декстером, а с Домом Педро этой смены. К этому времени все Домы Педро уже знали, кто такая Подди Фрайз. Это та самая девушка, которую часто видят с мистером Декстером. Он тут же сообщил мне, что смена Герди закончилась полчаса назад и лучше всего позвонить ей в хилтон. Если… тут он прервался, с кем-то переговорил, и кто-то сказал, что Герди, возможно, пошла по магазинам.
Это было похоже на правду. Я уже знала, что в номере ее нет. Кстати, к этому времени она съехала из стильного (и дорогого) «Тангейзера» в гостиницу подешевле. Я оставила на ее автоответчике такую запись, что Герди должна была тут же связаться со мной, как только ее услышит.
Вот и все. Тупик. Звонить было некуда, оставалось только сидеть в номере и ждать дядю Тома, как он мне и приказал.
И тогда я взяла сумочку, накинула плащ и вышла из номера.
Я успела пройти целых три метра по коридору. На моем пути вырос высокий, широкий и мускулистый тип. Я попыталась обойти его, но не тут-то было.
– Не надо, мисс Фрайз, – сказал он. – Нет, мисс Фрайз, – сказал он, – у меня приказ вашего дяди.
Я сунулась в другую сторону и обнаружила, что ноги у него довольно быстрые для такого громилы, а реакция получше моей. Итак, я арестована! Меня запихнули в мой собственный номер и держат в заточении. Мне кажется, дядя Том мне не доверяет.
Я вернулась в свою комнату, закрыла дверь и поразмыслила. Номер был все еще не прибран, грязная посуда от завтрака не убрана. Кое-как преодолев языковой барьер, я втолковала Марии и Марии, что мисс Фрайз крайне неприятно, когда все кому не лень вторгаются в ее комнату и нарушают ее уединение.
Неуклюжий двухэтажный столик-тележка, на котором мне доставили завтрак, все еще стоял у кровати и более всего напоминал город, дочиста разграбленный пиратами.
Я убрала судки с нижней полки, рассовала их куда возможно и накрыла столик специальной большой салфеткой – такие применяют, чтобы не оскорблять взоры богатых клиентов видом грязной посуды и объедков.
Потом я взяла трубку внутренней связи и велела немедленно убрать грязную посуду.
Я не очень высокого роста и довольно-таки легкая. Словом, мои сорок девять килограммов и сто пятьдесят сантиметров можно, если постараться, запихать в довольно малый объем. Нижняя полка оказалась жесткой, но не слишком тесной. Еще там была лужица кетчупа, которую я впопыхах не заметила.
Распоряжения дяди Тома (или мистера Куньи) выполнялись неукоснительно. Обычно тележку с посудой увозит парень из буфета, но на этот раз явились обе Марии и отвезли столик к служебному лифту. Попутно я узнала кое-что интересное, но не слишком удивительное. Одна Мария сказала что-то по-португальски, а вторая ответила на чистейшем орто: «Наверное, в ванне отмокает, обормотка ленивая».
Я решила ничего не дарить ей ни к Рождеству, ни ко дню рождения.
Внизу кто-то выкатил меня из лифта и задвинул в угол. Я чуть подождала и выбралась из моего экипажа. Мойщик в грязном переднике так и застыл от удивления. Я сказала «о бригадо», сунула ему два кредита и гордо вышла через служебный вход. Через две минуты я уже садилась в такси.
Сейчас я еду в такси к Южным Воротам и надиктовываю все это, чтобы не обгрызть себе ногти до локтей. Чувствую я себя прекрасно, хотя и нервничаю немного. Действовать лучше, чем ждать. Ничего страшного со мной не случится, а вот неведение вполне способно свести с ума.
Кассета кончается. Я поставлю новую, а эту отошлю от Южных Ворот дяде Тому. Конечно, я должна была оставить записку, но ведь это лучше, чем записка. Надеюсь.

Глава 13

Теперь я не могу пожаловаться, что не видела фей. Они и в самом деле очень симпатичны, но я не буду горевать, если никогда больше их не увижу.
Отважно ринувшись в гущу событий, я преодолела огромные трудности и смело…
Все было совсем не так. Я вляпалась. По самые уши. Сижу неизвестно в какой глуши, а в моей комнате нет ни одного окна, только дверь. Но от двери мало толку: над ней на жердочке сидит фея. Симпатичное мелкое создание, ее зеленый мех сильно напоминает балетную пачку. Она не совсем похожа на миниатюрного человека с крыльями, но говорят, что чем дольше на них смотришь, тем больше они становятся похожими на людей. Уголки глаз у нее приподняты, как у кошки, и очень красивая «улыбка» на мордочке.
Я назвала ее Титанией: произнести ее настоящее имя выше моих сил. Она знает несколько слов на орто. Совсем немного, но ее маленький мозг просто не может вместить больше. Он у нее лишь вдвое больше, чем у кошки. Другими словами, она – идиот, пытающийся сдать экзамен на кретина, но без особого успеха.
Почти все время она просто сидит на своей жердочке и нянчит детеныша – он величиной с котенка, но гораздо симпатичнее. Я зову его Ариэлем, хотя не знаю, какого он пола. Насчет Титании я тоже не уверена: говорят, что выкармливанием у фей занимаются и самки, и самцы. Они не млекопитающие, так что назвать это выкармливанием можно лишь условно. Ариэль еще не умеет летать, и Титания учит его: швыряет в воздух. Он кое-как планирует на пол, лежит и пищит, пока она не спустится с жердочки и не заберет его.
А вот что делаю я:
а) думаю;
б) надиктовываю свой дневник;
в) пытаюсь убедить Титанию дать мне понянчиться с малышом (добилась некоторого прогресса: она уже позволяет мне поднимать Ариэля с пола и передавать ей, малыш ничуть не боится меня);
г) опять думаю, но чувствую, что это бесполезное занятие.
Потому что я могу ходить по комнате и делать все, что угодно, если не подхожу к двери ближе чем на пару метров. Как вы думаете, почему? Сдаетесь? Потому что феи – плотоядные существа, и у них очень острые зубы и когти. Я уже заработала укус и две глубокие царапины на левой руке. Они саднят и заживать не собираются. Стоит мне приблизиться к двери, как Титания на меня набросится. Во всех прочих случаях она довольно дружелюбна.
В чисто физическом смысле мне не на что жаловаться. Несколько раз в «день» приходит абориген и приносит полный поднос весьма недурной еды. Я при этом отворачиваюсь: во-первых, венериане слишком похожи на людей, а во-вторых, чем больше на них смотришь, тем хуже для желудка. Вы, конечно, видели их на фотографиях, но они не могут передать запаха из вялого слюнявого рта. Здорово похоже, что это создание долго лежало мертвым, а потом его оживили при помощи какого-то мерзкого колдовства.
Я называю его Тупицей, и это еще комплимент. Кстати, насчет его пола не может быть никаких сомнений. Увидев такое, любая девушка сбежит в монастырь.
Я ем то, что мне приносят, потому что совершенно уверена, что готовит не он. А та, на кого я думаю, должна быть отличной поварихой.
Здесь мне придется вернуться немного назад.
– Лучше дайте мне две, – сказала я продавцу. – Там, куда я собираюсь, очень темно.
Он удивленно посмотрел на меня, и я повторила пароль.
Через несколько минут я уже летела в аэромобиле, и под нами были джунгли. Машина петляла, закладывала широкие виражи, вокруг был сплошной туман, и я совершенно потеряла ориентацию. Знаю только, что место это в двух часах полета от Венусбурга и что рядом расположена небольшая колония фей. Перед самой посадкой я увидела, как они летают, и так увлеклась, что даже не посмотрела, куда мы садимся. Впрочем, это бы не помогло…
Машина опустилась, открылась дверца. Я вышла из аэромобиля, и он тут же улетел, растрепав мне волосы своими винтами. А я оказалась перед домом с распахнутой дверью.
– Подди! – донесся знакомый голос. – Входи, милочка, входи!
Я почувствовала такое облегчение, что бросилась к ней в объятия. Это была миссис Грю, толстая и добрая, как всегда.
Потом я осмотрелась и увидела Кларка! Он посмотрел на меня, коротко бросил:
– Дура! – и отвернулся.
Тут я увидела в другом кресле дядю Тома и хотела броситься к нему с ликующим воплем, но объятия миссис Грю вдруг превратились в железные обручи.
– Нет-нет, милая, не так быстро, – сказала она и продолжала держать, пока кто-то (Тупица) не подошел сзади и не приложил что-то к моей шее.
Потом меня усадили в большое удобное кресло. Могли бы не стараться, потому что у меня ничего не двигалось ниже шеи. При этом я чувствовала себя отлично, если не считать слабого покалывания по всему телу, но шевелиться не могла.
Дядя выглядел, как мистер Линкольн, скорбящий над трупами при Ватерлоо. Он ничего мне не сказал.
– Итак, все семейство в сборе, – весело произнесла миссис Грю. – Что скажете, сенатор? Теперь вы готовы к более разумному диалогу?
Дядя Том едва наклонил голову.
– Ой, ну давайте же! – сказала она. – Мы ведь не хотим, чтобы вы опоздали на конференцию. Мы всего лишь хотим, чтобы вы заняли там правильную позицию. Если мы не договоримся – что ж, в таком случае вас никто больше не увидит, мы не можем себе этого позволить. По-моему, это очевидно. Жалко, но ничего не поделаешь. И это было бы весьма печально… особенно из-за детей.
– Тогда принесите яда, – сказал дядя Том.
– О, я уверена, что вы это не всерьез.
– Еще как всерьез! – крикнул Кларк. – Ты мерзкая непристойность! Я сотру с тебя цензуру!
Я поняла, что он уже на грани. Потому что Кларк презирает вульгарные идиомы, он говорит, что они признак слабых умственных способностей.
Миссис Грю спокойно, даже, пожалуй, с нежностью, посмотрела на него и кликнула Тупицу.
– Забери его и не давай ему спать, пока не подохнет, – велела она.
Тупица схватил Кларка и понес его к выходу, но последнее слово все-таки осталось за моим братцем.
– А еще, – выкрикнул он напоследок, – ты жульничаешь в солитер! Я следил за тобой!
На долю секунды миссис Грю разозлилась по-настоящему, но тут же вернула на лицо обычное участливое выражение и снова обратилась к дяде Тому:
– Теперь, когда оба ребенка у меня, я могу себе позволить пожертвовать одним из них. Кажется, вы особенно любите Подди? Даже слишком любите, как сказали бы психиатры.
Я обдумала это… и решила, что, если я как-нибудь выкарабкаюсь из этой передряги, при первой же возможности сделаю из ее шкуры коврик и подарю дяде Тому.
А сам дядя Том пропустил это мимо ушей. Тут откуда-то послышался ужасный грохот – лупили металлом о металл.
– Грубо, конечно, но действенно, – сказала миссис Грю и улыбнулась. – Когда-то здесь было ранчо, и от прежнего хозяина остался бак, в котором он грел воду. Конечно, он слишком мал, чтобы в нем можно было стоять или сидеть, но такому грубому мальчишке нечего рассчитывать на удобства. А грохот оттого, что по баку бьют железной трубой. – Тут она моргнула и чуть призадумалась. – Не представляю, как мы будем договариваться под такой шум. Наверное, стоит перенести экзекуцию подальше… или поближе, чтобы вы послушали, как вопит мальчишка. Может, тогда наш разговор пойдет поживее. Как вы думаете, сенатор?
– Миссис Грю!.. – вмешалась я.
– Да, дорогая? Подди, милочка, сейчас я очень занята. Позже мы поболтаем за чашкой чая. Итак, сенатор?
– Миссис Грю, вы плохо знаете дядю Тома! Так вы от него ничего не добьетесь.
Она поразмыслила над этим:
– Мне кажется, ты преувеличиваешь, дорогая. Выдаешь желаемое за действительное.
– Да нет же!!! Поверьте, нет никакой возможности заставить дядю Тома сделать что-либо против интересов Марса. Если вы повредите Кларку или мне, он станет только тверже. Конечно, он любит нас, но не до такой же степени, чтобы предать Марс. Вы просто теряете время попусту!
Я старалась говорить как можно быстрее и как можно искреннее. Мне казалось, что я слышу вопли Кларка. Конечно, только казалось: невозможно перекричать такой дьявольский грохот. Но помню, однажды, когда Кларк был совсем малышом, он забрался в папину корзину для бумаг… и страшно орал, пока я его не вызволила. Наверное, тот крик звучал только у меня в голове.
Миссис Грю ласково улыбнулась:
– Подди, дорогая, ты всего лишь девочка, и в твоей голове полно чепухи. Сенатор сделает именно то, что я от него потребую.
– А вот и нет! Если вы убьете Кларка…
– Помолчи, дорогая. Помолчи и позволь мне все объяснить – или мне придется влепить тебе пару пощечин, чтобы ты замолчала. Подди, я вовсе не собираюсь убивать твоего брата…
– Но вы же сказали…
– Замолчи! Этот абориген, который увел твоего брата, не понял и половины из того, что я сказала. Он понимает лишь несколько слов на торговом орто, на целую фразу у него мозгов не хватит. То, что я ему приказала, пойдет только на пользу твоему брату… когда я верну его, он будет ползать на брюхе и умолять дядю сделать все, что я от него хочу. – Она ласково улыбнулась. – Теперь поговорим о той чепухе, которая у тебя в голове. Тебя, по-видимому, учили, что патриотизм или другая подобная глупость может быть сильнее собственных интересов человека. Поверь мне, я ни секунды не думаю, что такой старый прожженный политикан, как твой дядя, придает какое-то значение подобным глупым абстракциям. Его волнует совсем другое: если он сделает то, что я хочу, – это будет политическим самоубийством. Но он все-таки сделает. Ведь так, сенатор?
– Мадам, – отозвался дядя Том с легким пренебрежением, – я не вижу смысла с вами препираться.
– Я тоже. И мы не будем этого делать. А пока я объясняю Подди, что к чему, вам придется послушать. Так вот, милочка, твой дядя – сильный и упорный человек, он не может просто так угробить свою политическую репутацию. Чтобы заставить его танцевать под мою музыку, нужно дергать за определенные ниточки. Я уверена, что ты – одна из главных ниточек.
– Я вам никакая не ниточка!
– Хочешь пощечину? Или предпочитаешь кляп? Ты мне нравишься, дорогая, и не заставляй меня применять грубую силу. Так вот, ниточка – именно ты , а не твой братец. Конечно, твой дядя делает вид, что любит вас обоих одинаково, – подарки на Рождество и ко дню рождения и все такое прочее, – но ведь совершенно очевидно, что твоего брата никто не любит, рискну предположить, даже его собственная мать. А вот тебя сенатор на самом деле любит, и намного сильнее, чем хочет показывать. Так что твоего брата обрабатывают лишь для того, чтобы сенатор понял, каково будет тебе на месте Кларка, если он не будет хорошим мальчиком и не отыграет свою роль так, как я ему скажу. Кстати, ничего с твоим братцем не случится, разве что оглохнет. – Она задумчиво посмотрела на дядю Тома. – Я еще не решила, сенатор, какой из методов сработает на вас лучше. Вы, конечно же, согласитесь сотрудничать с нами, но мне хотелось бы, чтобы вы не забыли об этом. Политики хорошо умеют забывать то, что обещали. Не стоит ли послать с вами Кларка, чтобы вы лучше помнили. Или лучше оставить его здесь и работать с ним каждый день понемногу… на глазах у Подди? Чтобы она ясно видела, что будет с нею, если в Луна-Сити вы начнете выкидывать фортели. Как вы полагаете, сэр?
– Мадам, этот вопрос не имеет смысла.
– Отчего же, сенатор?
– Оттого, что без обоих детей – целых и невредимых – я не полечу в Луна-Сити.
Миссис Грю фыркнула:
– Оставьте браваду для предвыборной кампании, сенатор. Мы об этом поговорим позже. А сейчас, – она посмотрела на старинную брошь с часами, приколотую к ее могучему бюсту, – пора прекратить этот грохот, пока у меня голова не разболелась. Тем более что ваш племянник, сенатор, надо думать, его уже не слышит. Разве что костями.
Она встала и вышла из комнаты, передвигаясь с удивительной ловкостью и грацией для женщины ее возраста и веса.
Внезапно грохот прекратился. Это было так неожиданно, что я подпрыгнула бы, если бы могла шевелиться. Дядя Том повернулся ко мне.
– Ах, Подди, Подди, – мягко проговорил он.
– Дядя Том, – ответила я, – не вздумай уступать этой гадине!
– Подди, – сказал он, – я просто не могу уступить ей, Подди. Ни на йоту. Ты понимаешь?
– Ясно, понимаю! Но почему бы тебе не притвориться? Наобещай ей что угодно, выберись отсюда и вытащи Кларка, как она предложила, а потом вы сможете вызволить и меня. Я продержусь, честное слово.
Он вдруг стал ужасно старым.
– Подди… Подди, милая… Я очень боюсь… что это конец. Будь храброй, дорогая.
– Ой. Честно говоря, у меня в этом мало опыта. Но я попробую. – Я, конечно, боялась, но не по-настоящему, разве можно испугаться, если рядом дядя Том, пусть даже он пальцем шевельнуть не может. – Дядя Том, а что ей от тебя надо? Она что, фанатичка какая-нибудь?
Мне ответил веселый утробный смех миссис Грю.
– Фанатичка, подумать только! – Она вошла и ласково потрепала меня по щеке. – Никакая я не фанатичка, милая Подди, и политика меня волнует не больше, чем твоего дядю. Но много лет назад, когда я была молода и красива – тебе никогда не быть такой красоткой, – я поняла, что лучший друг девушки – это деньги. Так что нет, дорогая, я не фанатик, я высокооплачиваемый специалист, и один из лучших. – Тут она обратилась к дяде Тому: – Сенатор, мальчик, похоже, оглох, но точно сказать не могу – он потерял сознание. Позже мы это выясним, а теперь мне хочется вздремнуть. Возможно, нам всем не помешает небольшой перерыв.
Она позвала Тупицу, и тот отнес меня в эту комнату. Я здорово испугалась, когда он поднял меня, но тут же обнаружила, что могу слегка шевелить руками и ногами. В них как будто булавок навтыкали, было так больно, вы не поверите! Я слабо подрыгалась, но, понятно, это мало помогло, и меня засунули в эту комнату.
Чуть погодя препарат перестал действовать, и я почувствовала себя совершенно нормально, если не считать легкой дрожи.
Вскоре я убедилась, что Титания – отличный сторож, и с тех пор не суюсь к двери, а левая рука у меня здорово болит и немеет.
Я обследовала комнату. Пусто. Кровать с матрасом, но без белья, – собственно, оно и ни к чему в таком климате. Откидной столик и прикрепленный к полу табурет рядом с ним. На потолке – лампы дневного света по углам. Я обыскала всю комнату, как только убедилась, что Титания – не просто симпатяшка с прозрачными крылышками. Было совершенно ясно, что миссис Грю или тот, кто оборудовал эту комнату, не оставил здесь ничего, чем можно было бы одолеть Титанию или кого-то еще. Мне не оставили ни сумочки, ни плаща.
Особенно я жалела о сумочке: у меня в ней масса полезных вещей. Пилка для ногтей, например. С нею в руках я, пожалуй, схватилась бы с кровожадной феечкой. Но что толку было думать об этом – сумочка осталась там, где я ее уронила, когда меня укололи.
Я обнаружила еще кое-что: раньше в этой комнате держали Кларка. Здесь оказалась одна из его сумок. Я непременно обнаружила бы, что ее нет в номере, если бы не разнюнилась прошлым вечером и не оставила дядю Тома заканчивать обыск в одиночку. В сумке были вещи, довольно необычные для рыцаря, отправившегося освобождать плененную деву: три футболки, две пары шорт, запасная пара обуви, логарифмическая линейка и три книжки с комиксами.
Я не удивилась бы, обнаружив портативный огнемет или компоненты для изготовления взрывчатки, – это было бы вполне в духе Кларка. Похоже, что Кларк, несмотря на весь свой ум, где-то в глубине всего лишь маленький мальчик.
Меня немного тревожило, что он, возможно (или вероятно), оглох. Но потом я выкинула это из головы. Если это правда, то я ничего не могла с этим поделать. Не думаю, что он многое потерял при этом, потому что давно не слушает никого и ничего.
От нечего делать я легла на кровать и начала листать комиксы. Я не любительница комиксов, но эти оказались довольно забавными: их герои с блеском выходили из разных затруднительных положений, намного худших, чем то, в котором я оказалась.
Вскоре я уснула, и мне снились героические сны.
Меня разбудил Тупица, он принес завтрак (более похожий на обед, но неплохой). Поднос он унес с собой, а пластиковые ложка и вилка совсем не походили на смертоносное оружие. Зато мне вернули мою сумочку!
Моего восторга хватило ровно на десять секунд: я обнаружила, что в сумочке нет пилки для ногтей. И перочинного ножа тоже нет. Самыми смертоносными предметами в ней были губная помада и носовой платок. Миссис Грю не покусилась на деньги и диктофон, но выгребла все, что могло принести пользу (или вред). Я, стиснув зубы, поела и стала надиктовывать этот бесполезный дневник вплоть до настоящего времени. И с тех пор я только сплю, ем и пытаюсь подружиться с Ариэлем. Он чем-то напоминает мне Дункана. Конечно, он совсем не человек, но ведь все малыши похожи друг на друга.

Я дремала, поскольку других занятий не было. Вдруг меня разбудили.
– Подди, милочка…
– Ой! Привет, миссис Грю.
– Ну-ну, не делай резких движений, – предупредила она.
Но я и не собиралась дергаться: в руке у нее был пистолет и целилась она точно в мой пупок. А я его очень ценю – он у меня единственный.
– А теперь будь послушной девочкой, повернись и скрести запястья за спиной.
Я повиновалась, и она мгновенно связала меня довольно крепко и искусно. Из конца веревки она сделала петлю и накинула мне на шею. Я оказалась на поводке и удавила бы сама себя, если бы начала дергаться. Так что я не дергалась.
О, разумеется, был такой момент, когда пистолет смотрел мимо меня, а запястья были еще свободны. Любой из героев комиксов непременно воспользовался бы этими драгоценными секундами, обезвредил миссис Грю и связал ее же собственной веревкой.
К сожалению, ни один из этих героев не носил имени «Подди Фрайз». Мое образование включало в себя кулинарию, шитье, довольно много математики, истории и естественных наук, а также всякие полезные вещи, вроде черчения от руки или изготовления свечей и мыла. А вот рукопашный бой я изучала только в редких, но яростных стычках с Кларком. Мама считает, что это большое упущение (сама она хорошо владеет карате и прочими приемами мгновенного убийства, а стреляет не хуже Па). Но Па все тянет с записью меня на курсы – у меня сложилось впечатление, что он не хочет, чтобы его «малышка» училась таким вещам.
Теперь я полностью согласна с мамой, это большое упущение. Ведь была секунда, когда я могла лягнуть старую бандитку в солнечное сплетение, свернуть ей шею, пока она не очухалась, спустить с мачты «Веселого Роджера» и поднять «Юнион Джек», совсем как в «Острове сокровищ».
В жизни везет только раз… и я свой шанс упустила.
Вместо этого меня повели, как щенка, на веревочке. Когда мы подошли к двери, Титания забеспокоилась, но миссис Грю закудахтала на нее, и фея опустилась на жердочку и занялась детенышем.
Миссис Грю провела меня по коридору, потом через комнату, где я видела дядю Тома и Кларка, потом в дверь и еще через коридор, в большую комнату…
…и я ахнула и едва сдержала крик!
– Познакомься, милочка, – весело сказала миссис Грю. – Вот твой новый сосед по комнате.
Половина комнаты была отгорожена толстыми стальными прутьями, как в зоопарке. А за прутьями был… в общем, это был Тупица, хотя мне понадобилось с полминуты, чтобы узнать его. Вы уже поняли, что я не считаю его красавцем. Ну так вот, мои дорогие, он был Аполлоном Бельведерским по сравнению с тем кошмарным красноглазым маньяком, в которого превратился.
Потом я валялась на полу, и миссис Грю отхаживала меня нюхательной солью. Да, леди и джентльмены, капитан Подкейн Фрайз, Знаменитая Исследовательница Дальнего Космоса, сделала оверкиль на мелком месте, словно обыкновенная глупая девчонка. Хорошо, продолжайте смеяться. Я не против. Вас ведь ни разу не засовывали в одну комнату с такой тварью и не говорили, что это ваш «новый сосед по комнате».
Миссис Грю хихикнула.
– Ну что, дорогая моя, тебе уже лучше? – спросила она.
– Неужели вы и вправду собираетесь поселить меня рядом с… этим?
– Конечно же нет. Я просто пошутила. Я уверена, что твой дядя не вынудит меня к таким мерам. – Она задумчиво посмотрела на Тупицу; тот просунул руку между прутьями, пытаясь дотянуться до нас. – Я дала ему всего пять миллиграммов «пыльцы блаженства». Такому законченному наркоману эта доза лишь поднимает тонус. Но если придется сунуть к нему тебя или Кларка, я расщедрюсь на пятнадцать миллиграммов. Мне нужен твой совет, дорогая. Видишь ли, я собираюсь отправить твоего дядю обратно в Венусбург, чтобы он успел на свой корабль. Как ты думаешь, что лучше всего подействует на твоего дядю? Может, сунуть туда Кларка прямо сейчас, пока твой дядя видит все это? Кстати, он видел, как ты грохнулась в обморок. Это было убедительно – даже нарочно ты не смогла бы сделать лучше. Или подождать и…
– Дядя Том видит нас?
– Да, конечно…
– Дядя Том!
– Ох, потише, Подди. Видеть-то тебя он видит, но не слышит и помочь тебе не может. Гм… Ты у меня такая дурочка, милая, что я, пожалуй, обойдусь без твоих советов. Ну-ка, живо на ноги!
И она отвела меня обратно в мою камеру.

Все это было всего несколько часов назад, но мне они показались годами.
Словом, хватило и нескольких часов, чтобы Подди растеряла все свое мужество. Послушайте, я могла бы и не рассказывать об этом, и никто бы ничего не узнал. Но я всегда писала только правду в своем дневнике и теперь скажу честно: я решила, как только у меня появится возможность поговорить с дядей, что буду просить его, умолять, чтобы он сделал что угодно, только бы меня не запирали с аборигеном, нанюхавшимся «пыльцы».
Я отнюдь не горжусь этим. Не уверена, что вообще когда-нибудь буду гордиться Подди. Тыкайте меня в это носом, но бывают такие страшные вещи, что они ломают человека. Вот и я сломалась.
Ну вот, я честно во всем призналась, и мне чуть полегчало. И я типа надеюсь, что, когда придет время, я не буду хныкать и не буду умолять. Но я… просто… не знаю… не знаю.

А потом ко мне впихнули Кларка!
Я одним махом слетела с кровати, обняла его и запричитала:
– Братик, братик, тебе больно? Скажи мне что-нибудь! Ты меня слышишь?
– Подбери слюни, Под, – сказал он мне в самое ухо.
Тут я поняла, что если он и пострадал, то не слишком сильно: ответ был вполне в духе моего братца.
– Ты меня слышишь? – уже тише повторила я.
– Конечно, – еле слышно прошептал он мне в ухо, – но пусть она думает, будто я оглох.
Он высвободился из моих объятий, заглянул в свою сумку, а потом быстро и тщательно обследовал всю комнату. При этом он так близко подошел к двери, что Титания забеспокоилась. Потом он подошел ко мне вплотную, наклонился к моему лицу и прошептал:
– Подди, ты умеешь читать по губам?
– Нет. А что?
– Черта с два не можешь! Только что сумела.
Положим, это было не совсем верно: Кларк прошептал это, хоть и едва слышно. Но я обнаружила, что и в самом деле «слышу» его, глядя на его губы, как если бы он говорил вслух. Это так странно, но Кларк объяснил, что почти все умеют немного читать по губам, только не подозревают об этом. Он это заметил, немного потренировался и действительно стал читать по губам. Только помалкивал об этом, потому что иногда это очень полезная штука.
Он заставил меня говорить так тихо, что я и сама ничего не слышала, и Кларк говорил не намного громче.
Он сказал:
– Слушай, Под, я не уверен, что старая леди Грю прослушивает эту комнату. – Вместо «леди» он произнес совсем другое слово. – С тех пор как я здесь сидел, вроде бы ничего не изменилось. Но здесь есть по меньшей мере четыре места, где можно спрятать микрофон. Может, и больше, не знаю. И мы будем молчать, потому что она явно посадила нас вместе для того, чтобы послушать, о чем мы будем говорить. Болтай вслух, сколько душе угодно… но только всякий вздор. Вроде, как ты ужасно беспокоишься, не оглох ли я навсегда. И все такое прочее.
Так мы и сделали: я стонала и причитала над бедным своим братиком, а он жаловался, что не может расслышать ни слова, и все просил меня найти карандаш и написать, что я хочу сказать. В антрактах мы «разговаривали» о важных вещах, о которых не должна была узнать миссис Грю.
Я спросила его, почему он не оглох, – он вообще был в этом баке на самом-то деле?
– Ну конечно, – ответил он, – но к тому моменту я уже не был такой мокрой курицей, как она думала. В карманах у меня нашлась кое-какая бумага, я изжевал ее в кашицу и заткнул уши. – Он скривился, как от боли. – Двадцатку на это перевел. Могу спорить, это были самые дорогие беруши всех времен и народов. Потом я обмотал голову рубашкой и почти ничего не слышал. Черт с ними… Слушай дальше. – Он туманно поведал о том, как угодил в эту ловушку. – Ну ладно-ладно, меня обдурили, но и вы с дядей Томом также лопухнулись. А ведь вы постарше и отвечаете за меня.
– Я за тебя не отвечаю! – возмущенно прошипела я.
– Если ты за меня не отвечаешь, значит ты безответственная девчонка, а это еще хуже. Логика – упрямая вещь. А теперь забудем об этом, есть дела поважнее. Слушай, Под, скоро мы выберемся отсюда.
– Как? – Я показала глазами на Титанию. Она нянчила Ариэля, но ни на секунду не отводила от нас глаз.
Кларк проследил за моим взглядом и произнес:
– Когда придет время, я позабочусь об этом насекомом, а пока забудь о нем. Это нужно будет сделать чем скорее, тем лучше, и это нужно будет сделать ночью.
– А почему ночью? – Я подумала, что тут и днем-то ни черта не видно из-за тумана, а уж ночью…
– Под, не расчесывай свои царапины, а то шрамы останутся… Дело в том, что на ночь Джоджо запирают.
– Джоджо?
– Ну эта гора мяса, которая работает на старуху Грю. Абориген.
– А, ты имеешь в виду Тупицу.
– Джоджо, Тупица, Альберт Эйнштейн – не все ли равно. Одним словом, любитель «пыльцы блаженства». Он приносит нам ужин, моет тарелки, а потом она его запирает и выдает вечернюю дозу «пыльцы». И держит под замком, пока он не уснет, потому, что боится, когда он под кайфом, как и любой нормальный человек. Так что сбежать мы можем только ночью, пока он в клетке. Может быть, и старуха заснет. Если повезет, парня, который водит ее кар, тоже не будет, он не всегда здесь ночует. Но мы должны рассчитывать на худшее и попытаться сделать это до того, как «Трезубец» уйдет на Луну. Когда он отправляется?
– Восьмого, в двенадцать часов семнадцать минут по корабельному гринвичскому времени.
– А по местному?
– В девять часов шестнадцать минут по времени Венусбурга. В среду, двадцатого.
– Нужно проверить, – сказал он, – и то и другое.
– Но зачем?
– Заткнись.
Он достал из сумки свою логарифмическую линейку и сдвинул шкалу. «Хочет перевести даты», – решила я и спросила:
– Хочешь знать, сколько венерианских секунд в земном году? – Я здорово гордилась тем, что могла делать эти расчеты в уме, как и полагается заправскому пилоту. Мистер Клэнси здорово натаскал меня, хоть и остался без заслуженной награды.
– Не-а. Я и так знаю. – Кларк передвинул бегунок и прочитал результат. – Мы оба прекрасно помним все цифры и формулы. Даты совпадают. Теперь давай-ка сверим наши часы.
Мы оба уставились в циферблаты.
– Начали отсчет!
Часы расходились лишь на несколько секунд, но мне было не до того, я заметила кое-что, когда взглянула на счетчик дат:
– Кларк! Сегодня же девятнадцатое число!
– А я-то думал, что нынче Рождество! – злобно прошипел он. – Ты что разоралась? Забыла, о чем мы договорились?
– Но «Трезубец» уходит завтра! – Я сумела произнести это одними губами.
– Все гораздо хуже. Он уходит через шестнадцать с небольшим часов, а мы не можем ничего сделать, пока эту скотину не запрут. У нас только один шанс, не более того.
– Или дядя Том не попадет на конференцию.
Кларк пожал плечами:
– Может, попадет, может – нет. Что он решит – лететь или остаться, чтобы попытаться нас найти, – мне все равно.
Кларк что-то был очень разговорчив – для Кларка, я имею в виду. Но и сейчас он был скуп на слова, и я его не понимала.
– Что ты имеешь в виду? – не поняла я. – Что значит «решит лететь»?
Видимо, Кларк считал, что уже все объяснил, или думал, что я и так все знаю, – но он ошибался. Дядя Том уже уехал. Я поняла это и вдруг почувствовала себя покинутой и одинокой.
– Ты уверен? – спросила я.
– Конечно. Старуха, черт ее возьми, позаботилась, чтобы я увидел, как его увозят. Джоджо тащил его, словно мешок с мукой. Сейчас дядя Том уже в Венусбурге.
Я почувствовала себя немного лучше.
– Значит, он освободит нас! – обрадовалась я.
Кларк устало вздохнул.
– Под, не будь дурой в квадрате… – сказал он.
– Конечно же освободит! Дядя Том… и мистер председатель… и Декстер…
– Во имя святого Петра, Подди! – оборвал меня Кларк. – Помолчи и подумай. Поставь себя на место дяди Тома. Вот ты оказалась в Венусбурге, тебе предоставили всевозможную помощь, дали людей и транспорт. И как ты отыщешь это место?!
– Э-э-э… – ответила я и заткнулась. – Э-э-э, – снова сказала я, потом закрыла рот и больше его не открывала.
– «Э-э-э», – согласился он, – именно «э-э-э…». Ты ничего не найдешь. О, конечно, несколько тысяч человек лет через восемь-десять непрерывных поисков могут найти это место методом исключения. Только кому от этого польза? Вбей в свою маленькую головку, сестренка: никто нам не поможет и никто нас не освободит. Или мы сбежим этой ночью, или мы пропали.
– Но почему именно этой ночью? Я, конечно, согласна, но что, если нам не подвернется случай?..
– Тогда завтра утром, в девять часов шестнадцать минут, мы будем уже мертвы. Ясно?
– Но почему?
– Сообрази сама, Под. Поставь себя на место старой ведьмы. «Трезубец» стартует завтра. У тебя два варианта: дядя Том или улетает на нем, или нет. А у тебя остаются его племянник и племянница. Что ты с ними сделаешь? Включи логику. Только ее логику, а не свою.
Я попыталась, я действительно попыталась, но ничего не вышло. Я просто не могла представить, что можно убить человека, если он тебе мешает. Такая «логика» совершенно чужда мне.
Но я понимала, что Кларк прав: едва стартует «Трезубец», мы превратимся в досадную помеху. Особенно сильно мы будем мешать ей, если дядя Том не улетит. Если же он улетит и, как она рассчитывает, страх за нашу жизнь будет держать его в узде в Луна-Сити (этого, конечно, не будет никогда, но она на это рассчитывает), она каждый день рискует тем, что мы смоемся, сообщим об этом дяде и он тогда не станет плясать под ее дудку.
Хорошо, пускай я не могу представить себе хладнокровное убийство, это вне моего опыта. Но ведь мы с Кларком можем, например, заразиться зеленой оспой и умереть. Пожалуй, это на все сто процентов устроило бы миссис Грю.
– Сообразила, – ответила я наконец.
– Молодец, – похвалил меня Кларк. – Держись меня, Под, и я еще тебя кое-чему научу. Или мы сбежим нынче ночью, или завтра утром она нас прикончит… А потом она прикончит Джоджо и сожжет этот дом дотла.
– А зачем Джоджо? То есть Тупицу?
– Это же настоящая наводка, Под. Он сидит на «пыльце». Мы на Венере… и она открыто призналась, что снабжает «пыльцой» наркомана. Она не оставит свидетелей.
– Но ведь дядя Том тоже свидетель.
– Ну и что с того? Она думает, что в Луна-Сити он будет держать язык за зубами, пока не закончится конференция. А к ее окончанию она будет уже на Земле и бесследно затеряется среди восьми миллиардов людей. Торчать здесь с риском быть пойманной? Зачем ей это? Под, она будет ждать только до тех пор, пока не узнает, сел дядя Том на «Трезубец» или нет, а потом приведет в исполнение план «А» или план «Б». И тот и другой исключают наше существование. Вбей это в свою тупую головку.
– Ладно. – Я поежилась. – Я все поняла.
Кларк ухмыльнулся:
– Но мы-то ждать не станем. Мы выполним свой план… мой план раньше ее. – Тут его физиономия украсилась гадкой самодовольной миной. – Ты, сестренка, чрезвычайно протупила и угодила сюда только потому, что не послушалась меня. А дядя Том попался совсем уж глупо: он подумал, что это дело можно уладить при помощи денег. Один я явился сюда подготовленным.
– Вот как? И чем же ты собираешься их одолеть? Логарифмической линейкой? Или этими комиксами?
– Комиксы – это камуфляж, – сказал Кларк. – Ты же знаешь, я сроду их не читал.
(Это точно. А я-то думала, что обнаружила его тайный порок.)
– Но чем же тогда?
– Преисполнись терпения, возлюбленная сестра моя. Всему свое время. – Он задвинул сумку под кровать и добавил: – Сядь вот сюда и наблюдай за дверью. Если явится Леди Макбет – я читаю комикс.
Я выполнила его просьбу, но все же задала ему еще один вопрос. Конечно, совсем на другую тему – ведь если Кларк упрется, его бесполезно расспрашивать. Лучше уж воду ножом резать.
– Как ты думаешь, миссис Грю из той же банды, что сосватала тебе бомбу?
Он моргнул и тупо посмотрел на меня:
– Какую бомбу?
– «Какую бомбу»! За которую тебе заплатили. Чтобы ты протащил ее на «Трезубец»! Ты что, забыл?
– Ах это. Бедная Подди, ты веришь всему, что тебе говорят. Когда будешь на Терре, смотри, чтобы тебе не всучили по дешевке египетские пирамиды – они не продаются.
Он продолжил работать, и я подавила свое раздражение.
– Если бы она знала о бомбе, – сказал Кларк чуть погодя, – она ни за что не полетела бы на «Трезубце».
Кажется, я уже писала, что Кларк в любой момент может выставить меня дурой. Это же было совершенно очевидно (после того, как он сказал), я должна была сама догадаться.
– Тогда как ты это объясняешь?
– Ну… старуху вполне могли нанять те же самые люди, как запасной вариант, но ей об этом не сказали.
Мозги мои быстренько заработали и надумали страшный вывод.
– Но ведь они могут достать дядю Тома и на пути к Луне! Может быть и третий заговор!
– Может… Конечно, в этом заинтересована куча народу. Но я считаю, что действуют две группы: одна группа почти наверняка с Марса, они не хотят, чтобы дядя Том попал на конференцию; другая с Земли, по крайней мере старуха прибыла именно оттуда. Эти стремятся, чтобы он туда попал, но плясал под их дудку. Иначе она никогда не выпустила бы дядю Тома отсюда, а просто велела бы Джоджо ткнуть его головой в первую же лужу и подождать, пока он не перестанет пускать пузыри. – Кларк выкопал что-то из недр сумки, присмотрелся и сказал: – Под, повтори-ка за мной, только выруби звук: мы в двадцати трех километрах от Южных Ворот и почти точно на юг от них, точнее – семь градусов западнее.
Я все повторила и спросила:
– Откуда ты знаешь?
Он показал мне маленькую черную штучку, чуть больше пачки сигарет:
– Прибор инерциального слежения, армейская модель. Их здесь продают на каждом углу, и всякий, кто суется в местные кусты, непременно держит такой в кармане.
Он протянул его мне.
Я с интересом рассмотрела приборчик. Такого маленького инерциала я еще не видела. Конечно, на пескоходах у «песчаных крыс» тоже стоят инерциалы, но они и гораздо больше, и точнее, хотя на Марсе всегда видны Солнце и звезды. Не то что в этой бочке с туманом. Я даже знала, как он работает, ну, более или менее, потому что инерционная астронавигация – обычное дело для космических кораблей и управляемых ракет. В его основе – векторное интегрирование ускорения по времени. Ясно, что на «Трезубце» инерциал дает точность в одну миллионную, а у этой маленькой игрушки точность вряд ли лучше одной тысячной.
Но и она повышала наши шансы в тысячу раз!
– Кларк, а у дяди Тома был такой приборчик? Если он знает…
– Если даже и был, – Кларк покачал головой, – у него не было шансов снять показания. Сдается мне, что его сразу же усыпили газом: из аэромобиля он выбрался едва живой. А я не мог сказать ему, где находится эта помойка: я только сейчас смог взглянуть на инерциал. А теперь положи его в сумочку, он тебе понадобится, чтобы добраться до Венусбурга.
– Мм… в сумочке он будет заметен. Лучше спрячь его туда, где он лежал. Не бойся, я не потеряюсь. Обещаю ни на минуту не отпускать твою руку.
– Нет.
– Почему нет?
– Во-первых, я не собираюсь волочь с собой эту сумку, а прятал я его именно в ней, в двойном дне. Во-вторых, мы не будем возвращаться вместе…
– Что? Ничего подобного! Только вместе! Я за тебя отвечаю.
– Это ты так думаешь. Слушай, Под, я вытащу тебя из этой дурацкой истории, если ты не будешь мучить свою головку: она у тебя протекает. Главное – слушай и запоминай, слушай и делай так, как я тебе скажу. И все у тебя будет хорошо.
– Но ведь…
– У тебя есть план, как выбраться отсюда?
– Нет.
– Тогда заткнись. Если ты сейчас начнешь репетировать роль старшей сестры, то добьешься только одного: нас угробят.
Я заткнулась. Надо признаться, план у Кларка был толковый. По его наблюдениям, в доме не было никого, кроме миссис Грю, Джоджо и Титании с Ариэлем. Да еще изредка появляется водитель аэромобиля. Лично я никаких посетителей здесь не видела и не слышала. Было похоже, что миссис Грю старается обойтись минимумом свидетелей. Думаю, если бы я сама (не дай бог!) задумала такое гнусное преступление, я поступила бы точно так же.
Я не видела лица этого водителя, думаю, и Кларк тоже. Видимо, это было не случайно. Но Кларк говорил, что водитель иногда остается на ночь, поэтому мы должны быть готовы к встрече с ним и нам придется как-то с ним справиться.
По плану Кларка, справившись со всей этой бандой, мы выйдем из дома и тут же разбежимся: я пойду на восток, он пойдет на запад, пару километров по прямой, насколько это позволят болота и топи. Может быть, нам не удастся уйти далеко.
Потом мы повернем на север и выйдем на кольцевую дорогу, что идет вокруг всего города. Кларк говорит, что до нее всего три километра. Он даже набросал мне какие-то кроки. Надо отдать ему должное: отправляясь «спасать Герди», он хорошо изучил карту.
По кольцевой дороге я пойду направо, а Кларк – налево. Если нам попадется машина, или ранчо с телефоном, или что-то еще, мы должны будем немедленно связаться с дядей Томом или мистером Куньей и вызвать подкрепление.
Идея разделиться – самая простая тактика, чтобы хотя бы один из нас добрался до цели и вызвал помощь. Миссис Грю такая толстая, что не догнала бы никого даже на беговой дорожке, а тем более по болоту. Джоджо она выпустить не посмеет, потому что боится за свою жизнь. Так что если за нами будет погоня, то это, наверное, будет водитель, а он не сможет гнаться за нами сразу в двух направлениях. Не исключено, что на миссис Грю работают и другие аборигены, но и в этом случае разделение удвоит наши шансы.
Инерциал возьму я – Кларк не верит, что я сориентируюсь в джунглях без него, даже если дождусь рассвета. Наверное, он прав. Сам он собирается найти дорогу с помощью часов, мокрого пальца, чтобы определить направление ветра, и поляризационных очков, которые он – ей-богу, не вру! – тоже прихватил с собой.
Напрасно я издевалась над его комиксами: он и в самом деле великолепно подготовился. Если бы его не усыпили, пока он сидел в пассажирском салоне аэромобиля миссис Грю, он бы им задал шороху. Ручной огнемет в сумке, автоматический пистолет «ремингтон», приклеенный скотчем к телу, ножи, парализующие бомбочки и даже еще один инерциал на самом виду, поверх одежды, комиксов и логарифмической линейки.
Я спросила, зачем он ему понадобился, и он снисходительно пояснил:
– Я учитывал, что что-то может пойти не так и меня схватят. В этом случае они стали бы искать инерциал: ведь без него никто не выходит из Венусбурга. Для этого он и лежал. Он даже не был включен… Бедный глупый новичок, который даже не знает, что надо включать машинку, когда выходишь из города. Старая ведьма долго над этим хихикала. – Он презрительно усмехнулся. – Она считает меня недоумком, а я всячески укрепляю ее в этом мнении.
Он рассказал, что с его багажом сделали то же, что с моей сумочкой: выгребли все оттуда, конфисковали все более-менее опасное и вернули остальное. Бо́льшая часть экипировки была скрыта двойным дном, настолько хорошо сделанным, что его не заметил бы даже эксперт фирмы-изготовителя.
Но его мог выдать лишний вес. Я спросила об этом Кларка. Он пожал плечами.
– Рассчитанный риск, – сказал он. – Кто не рискует, тот не выигрывает. Джоджо приволок сумку сюда, не раскрывая, и старуха обшманала ее прямо здесь. А после даже не поднимала ее – обе руки были заняты всяким хламом, который она нашла. А я даже не возражал.
Даже если бы она обнаружила тайник, у Кларка оставались бы еще голова и руки, а он вполне способен разобрать швейную машинку и собрать из ее деталей пушку. Конечно, он для меня сущее наказание, но в таланте ему не откажешь.
Я собираюсь немного вздремнуть, во всяком случае – попытаюсь. Тупица только что принес ужин, а впереди у нас, как я полагаю, довольно много дел. Но сначала я перемотаю эту ленту и скопирую. У меня в сумочке оказалась пустая кассета. Копию я отдам Кларку, чтобы он передал ее дяде Тому. На всякий случай. Точнее, на тот случай, если от Подди останутся пузыри на болоте. Нет, я не очень боюсь утонуть, это гораздо лучше, чем оказаться соседкой Джоджо. И вообще, бояться нечего, потому что Кларк контролирует ситуацию. Но об одном он меня предупредил строго-настрого:
– Скажи им, что помощь должна попасть сюда до девяти шестнадцати… или пусть вообще не приходят.
– Почему? – спросила я.
– Не твое дело. Просто предупреди их.
– Кларк, ты прекрасно понимаешь, что двое взрослых мужчин не обратят на мои слова никакого внимания, если я не приведу никакой веской причины.
Он помешкал:
– Ладно. Надеюсь, полукилотонная бомба – достаточно веская причина. Слабовата, конечно… но если рванет, лучше быть подальше. Так что если хотят обезвредить ее, прежде чем рванет, пусть поторопятся!
У него и в самом деле есть ядерная бомба! Я ее видела! Лежит себе под фальшивым дном… Те самые лишние три килограмма, что так озадачили меня на Деймосе. Кларк показал мне часовой механизм и расположенные вокруг него кумулятивные заряды, обеспечивающие первичный импульс сжатия.
Но он не сказал мне, как ее обезвредить. Тут я наткнулась на совершенно непрошибаемую стену. Он надеется сбежать и рассчитывает вернуться сюда с подмогой задолго до взрыва и обезвредить бомбу. Но он убежден, что миссис Грю намерена нас убить, поэтому, если что-то пойдет не так, если мы не вырвемся отсюда или погибнем при попытке или что-нибудь еще… ну, тогда он намерен прихватить миссис Грю с собой.
Я попыталась объяснить ему, что это неправильно, что нельзя подменять собой закон.
– Какой еще закон? – спросил он. – Закон здесь ни при чем. Простая логика: все, что может делать группа, может делать и один человек.
Я не смогла опровергнуть его «логику» и попробовала просто уговорить его, но он разозлился:
– Может, тебе хочется посидеть в клетке на пару с Джоджо?
– Ну уж нет!
– Тогда заткнись. Знаешь, Под, я все это придумал, когда они засунули меня в тот бак и долбили по ушам, чтобы я оглох. Я только потому и не спятил, что представлял в деталях, когда и как разнесу их в пыль.
Я, правда, усомнилась, что он не спятил, но придержала это при себе и заткнулась, как он просил. Кроме того, я не уверена, что он так уж не прав. Может, мне просто невыносима мысль о кровопролитии.
Все, что морально для группы, будет морально для одного человека. В этом должен быть какой-то логический изъян. Меня всегда учили, что человек не должен чинить самосуд и подменять собою закон. Но я не нахожу в этом выводе никакого изъяна, он больше похож на аксиому. Попробуем перевернуть его. Если отдельный человек не прав, делая нечто, может ли это нечто стать правильным, если это делают много людей (правительство)? Даже по общему согласию?
Мне кажется так: если что-то неправильно, его не сделаешь правильным, и голосованием этого не изменить.
Посплю-ка я лучше… Правда, я не уверена, что сумею заснуть с атомной бомбой под кроватью.

Постлюдия

Кажется, заканчивать придется мне.
Я позволил Подди уснуть, когда отрепетировал с ней все, что мы будем делать. Я улегся на полу, но заснул не сразу. Подди у нас спокойная по натуре, я – другое дело. Я еще раз перебрал детали своего плана, пытаясь лучше подогнать их друг к другу. И только потом уснул.
У меня есть этот внутренний будильник, так что проснулся я, как запланировал, за час до рассвета. Начав позже, мы рисковали бы встретить Джоджо. Начав раньше, потеряли бы много времени из-за темноты. Джунгли Венеры – опасное место, даже когда все хорошо видно. Я не хотел, чтобы Подди вляпалась во что-нибудь клейкое. Или чтобы кто-нибудь откусил ей ногу. Или чтобы это случилось со мной.
Выбор был невелик: или мы рискнем идти через джунгли, или старуха убьет нас, когда ей заблагорассудится. В первом случае у нас оставался хоть какой-то шанс, во втором – смерть без вариантов. Но я потратил кошмарно много времени, чтобы убедить Подди, что миссис Грю хочет нас убить. Вообще-то, она не так уж глупа, но у нее есть один заскок, ее главная слабость. Она не способна понять, что на свете бывают настолько плохие люди, насколько это вообще возможно. Воплощенное зло. Подди никогда не понимала зла. Дальше ненависти ее воображение не доходит.
Что до меня, то я понимаю природу зла и вполне могу понять, как работают мозги у такого человека, как миссис Грю.
Возможно, вы сделаете вывод, что я и сам полон зла или хотя бы отчасти. Ну хорошо – и что дальше? Каким бы я ни был, старуху Грю я раскусил еще на «Трезубце»… когда Подди (и даже Герди!) считала эту пакостницу чуть ли не верхом совершенства.
Я не доверяю людям, которые смеются попусту. Не доверяю и тем, которые неизменно добродушны, что бы ни случилось. Из всего этого так и прет фальшь. Поэтому я наблюдал за ней… и мухлеж в солитере был не единственным, что я заметил.
Если уж приходится выбирать между джунглями и миссис Грю, я для себя и для своей сестры предпочту джунгли.
Разве что здесь оказался бы аэромобиль, и мы бы смогли его угнать. Это было бы неплохо, но только отчасти – пришлось бы иметь дело с двумя бандитами, причем они вооружены, а мы безоружны. Бомбу я не считаю; ее ведь не наставишь между глаз.
Прежде чем разбудить Подди, я разобрался с этой крылатой квазиобезьяной, так называемой феей. Злобная мелкая тварь. Пистолета у меня не было, да оно и к лучшему: эти бестии знают, что это такое, и попасть в них трудно, а они тут же на вас набросятся.
Зато в запасных ботинках у меня были стальные супинаторы, в запасной одежде – тугие резинки, а в карманах – еще резинки и несколько двухсантиметровых стальных шариков из шарикоподшипника.
Стоит соединить супинаторы, и получается стальная вилка. Добавьте хорошие резинки – и рогатка готова. И нечего тут смеяться: песчаные крысы добывают себе пищу именно рогатками. Шума меньше, и боеприпасы возвращаются к тебе.
Я хорошенько прицелился, взяв на три пальца выше, чем дома, учитывая здешнюю силу тяжести, и прострелил фее грудную клетку. Она без единого звука упала с жердочки, и я раздавил ей череп каблуком, да еще и повернулся на нем, чтобы отомстить за укус на руке Подди. Детеныш начал скулить, и я запихал труп подальше в угол, с глаз долой, а детеныша положил сверху. Он заткнулся. Я постарался управиться до того, как проснется Подди, потому что знал: у нее насчет этих «фей» какой-то сентиментальный заскок, и не хотел, чтобы она разнервничалась или, чего доброго, хватала меня за руку. А так все вышло чисто и быстро.
Подди все еще спала, поэтому я разулся и быстро провел рекогносцировку.
Все было не очень хорошо. Оказалось, что наша ведьма уже проснулась и достала свое помело. Через пару минут она выпустит Джоджо, если до сих пор этого не сделала. Мне не удалось выглянуть наружу и посмотреть, на месте ли аэромобиль, – уже хорошо, что не попался. Я быстренько вернулся и разбудил сестру.
– Под, – прошептал я, – ты проснулась?
– Да.
– Совсем проснулась? Примемся за дело прямо сейчас. Кричи, но только громко и убедительно.
– Принято.
– Но сначала подсади меня на этот насест над дверью. Твоя рука выдержит?
Она кивнула, быстро выскользнула из постели, встала у двери и вытянула руки. Я взялся за ее руки и вспрыгнул ей на плечи, она ухватила меня за голени, подтолкнула, и я оказался на насесте. Закрепившись над дверью, я дал ей отмашку.
Подди выскочила за дверь и завопила:
– Миссис Грю! Миссис Грю!!! Помогите! Помогите! Мой брат!..
Это у нее здорово получилось. Почти сразу же она вбежала в комнату, а следом за ней, пыхтя, ввалилась миссис Грю.
Я спрыгнул ей на плечи, свалил на пол и выбил из руки пистолет. Она вздохнуть не успела – я свернул ей шею.
Подди, надо отдать ей должное, действовала расторопно: едва пистолет оказался на полу, как она тут же его схватила. И уставилась на него с очумелым видом. Я осторожно его отобрал.
– Хватай свою сумочку, Подди! Мы уходим! Держись за моей спиной.
Оказалось, что Джоджо уже на свободе. Он стоял в гостиной и озирался – видимо, пытался понять, отчего такой шум. Я пристрелил его.
Потом я поискал аэромобиль, держа пистолет наготове. Никаких следов машины и ее водителя. Я не знал, радоваться мне или горевать. Я уже настроился пристрелить и его, хотя могло выйти и наоборот. Жаль, что не было машины, она избавила бы нас от блуждания по джунглям.
В этот момент я хотел уже изменить наш план и вместе с Подди пойти на север, к кольцевой дороге. Наверное, так и следовало поступить.
Мой выбор решил пистолет. С ним Подди могла бы защитить себя. А я мог просто внимательно смотреть, куда ступаю. Я отдал пистолет Подди и велел идти медленно и осторожно, пока не станет светло, – но только не останавливаться!
Оружие у нее в руке ходило ходуном.
– Кларк… – проговорила она. – Я же никогда ни в кого не стреляла.
– Ну, ты сможешь, если придется.
– Наверное…
– Это несложно. Наставь пистолет и нажми на спуск. Лучше держи его обеими руками. И не пали попусту.
– Хорошо.
Я слегка шлепнул ее пониже спины:
– Давай двигайся. Еще увидимся.
И я тоже двинулся. Один раз я обернулся, но Подди уже не было видно, она растворилась в тумане. Я на всякий случай отошел немного от дома, а потом повернул на запад.
И я заблудился. Вот и все. Мне нужен был инерциал, но я думал, что обойдусь без него, и отдал его Под. И безнадежно заблудился. Ветер был слишком слаб, чтобы уловить его направление, послюнявив палец, а поиск Солнца через поляризационные очки сложнее, чем вы думаете. Через несколько часов, когда я давно уже должен был идти по кольцевой дороге, я все еще шел сквозь джунгли, обходя болота и места с открытой водой и стараясь не попасть кому-нибудь на обед.
И внезапно вспыхнул ослепительный свет, и я упал на землю, прижался к ней, прикрыл глаза руками и начал считать.
Я легко отделался: взрывная волна обдала меня грязью, грохот был оглушительный, но настоящие неприятности меня не коснулись. Через полчаса меня подобрала полицейская машина.
Конечно, мне следовало бы обезвредить бомбу. Я так и хотел сделать, если все пройдет хорошо. И я хотел, чтобы она сделала трюк «Самсон в храме», если все пойдет плохо. Последнее средство.
Наверное, нужно было отключить часовой механизм сразу же, как только я свернул шею старой ведьме… но тогда нас мог застукать Джоджо, а ведь он был все еще под кайфом. Потом я был слишком занят, разбираясь с Джоджо, решая, что делать, объясняя Подди, как пользоваться пистолетом, и отправляя ее в путь. Честно говоря, я вспомнил о бомбе, лишь отойдя от дома на пару сотен метров, и не захотел возвращаться, даже если бы мог отыскать этот дом в густом тумане.
Но видимо, Подди именно это и сделала. Вернулась в дом, я имею в виду. Ее нашли позже в тот же день, примерно в километре от дома. Она оказалась за пределами радиуса полного уничтожения, но взрывом ее зацепило.
С нею был живой детеныш феи, его защитило ее тело, и он, похоже, вообще не пострадал.
Вот поэтому я и думаю, что Подди возвращалась в дом. Конечно, я не уверен, что этот детеныш – Ариэль. Она вполне могла подобрать его в джунглях. Но это маловероятно, дикий бы ее исцарапал, а его предки разорвали бы ее в клочья.
Наверное, она с самого начала решила спасти Ариэля, но помалкивала. Такая сентиментальная выходка как раз в ее духе. Подди знала, что взрослую фею мне придется убить, и ни словом не возразила. Она умеет пользоваться разумом, когда это совершенно необходимо. А потом от волнения она просто забыла захватить его, как я забыл обезвредить бомбу. Потому-то она и вернулась.
И где-то потеряла инерциал, – по крайней мере, ни при ней, ни рядом его не нашли. Ей пришлось нести в руках пистолет, сумочку, детеныша и инерциал. Должно быть, она уронила его в болото. Наверное, так все и было, потому что у нее было достаточно времени, чтобы вернуться и успеть уйти далеко от дома. К тому времени она должна была оказаться километрах в десяти. Вероятно, она потеряла прибор в самом начале и все время ходила по кругу.
Я рассказал обо всем дяде Тому и готов был повторить все людям из Корпорации, мистеру Кунье и так далее, – и готов был получить, что мне причитается. Но дядя Том велел мне помалкивать. Он согласился с тем, что я здорово сглупил. Равно как и он сам, и все остальные. Он обошелся со мной мягко. Лучше бы он меня ударил.
Мне очень жаль Подди. Конечно, время от времени она доставляла мне проблемы, когда пыталась мной командовать или внушать свои нелепые идеи, – но все равно мне ее жаль.
Жаль, что я не умею плакать.
Ее маленький диктофон так и лежал в ее сумочке, часть записи в нем сохранилась.
Правда, смысла в нем немного. Она не говорит, что происходит, а только бормочет что-то вроде: «…куда я собираюсь, очень темно. Нет человека, который был бы как остров, сам по себе. Помни об этом, Кларк. Ох, прости, я все напутала, но об этом помни, это важно. Их всех нужно иногда обнимать. Мое плечо… Святой Подкейн! Святой Подкейн, ты слышишь меня? Дядя Том, Па, мама… слышит меня кто-нибудь? Послушайте, это очень важно. Я люблю…»
На этом запись обрывается. Поэтому мы не знаем, кого она любила.
Может быть, всех.

Теперь я здесь один. Мистер Кунья задержал «Трезубец», пока не выяснилось, поправится Подди или умрет. Потом дядя Том улетел, а я остался в Венусбурге – один. Конечно, если не считать врачей, медсестер, Декстера Кунью, который постоянно тут ошивается, и целого взвода охраны. Я никуда не могу выйти без охранника за спиной, а в казино меня и вовсе не пускают – да меня туда и не тянет.
Я слышал, как дядя Том рассказывал обо всем папе. Не все, конечно, поскольку телефонный разговор с двадцатиминутными паузами очень эпизодичен. И я не слышал, что отвечает папа, только монолог дяди.
– Глупости, сэр! – говорил дядя Том. – Я не уклоняюсь от ответственности и не снимаю с себя вины. Она будет лежать на мне вечно. Но я не могу дожидаться вас здесь, и вы знаете почему. Дети будут в большей безопасности с мистером Куньей, нежели со мной… это вы тоже знаете! Но у меня есть что вам сказать, сэр, и вы должны передать это своей жене. Только одно: людям, которые не берут на себя труд воспитывать детей, не стоит их заводить. Вы вечно утыкаетесь в книгу, ваша жена носится бог знает где, а ваша дочь едва не погибла. В том, что она осталась в живых, нет вашей заслуги. Просто повезло. Передайте вашей супруге, сэр, что строить мосты, космические станции и тому подобное – это замечательно… но у женщины есть занятие поважнее. Когда-то, много лет назад, я уже говорил вам об этом… и мне было предложено заниматься своими делами. Сейчас самое время напомнить вам об этом. С Подди все будет хорошо, я уверен, хотя в этом и нет никакой вашей заслуги. Я опасаюсь за Кларка… Возможно, для него уже слишком поздно. Бог может дать вам второй шанс, если вы сами поспешите. Конец связи!
Я мигом растворился в деревянной панели, и дядя Том меня не заметил. Но почему он сказал папе, что опасается за меня? Я совершенно не пострадал, и он это отлично знает. На мне нет даже ни одного ожога, просто перемазался с головы до ног… а вот Подди все еще похожа на труп и опутана проводами и трубками, словно люлька в яслях.
Хоть убейте, не пойму, что он имел в виду.
Я ухаживаю за маленькой феей, потому что Подди захочет ее увидеть, когда поправится настолько, чтобы что-то замечать вокруг. Она всегда была сентиментальной. Малыш требует много внимания, потому что, когда ему становится одиноко, его нужно брать на руки и обнимать, иначе он будет плакать.
Поэтому приходится то и дело вскакивать посреди ночи. Наверное, он думает, что я – его мать. Я не против, других занятий у меня мало.
Похоже, я ему нравлюсь.

Гражданин Галактики

Фрицу Лейберу

Глава 1

– Лот девяносто семь, – объявил аукционист. – Мальчик.
У мальчика кружилась голова, ощущение твердой почвы под ногами вызывало тошноту. Невольничий корабль проделал путь в сорок с лишним световых лет, неся в своих трюмах смрад, такой же, как и на любом другом невольничьем корабле: затхлый дух сбившихся в кучу немытых тел, тяжкий запах страха, рвоты и неизбывной горечи. И все же на его борту мальчик что-то собой представлял, он был признанным членом определенного сообщества, имел право на ежедневный паек и право драться за привилегию съесть его в одиночку. Он даже имел друзей.
А теперь он снова никто и ничто, и его снова собирались продать.
Предыдущий лот увели с помоста, это были две светловолосые девушки, которых объявили близнецами. Торг за них шел оживленно, цена поднялась высоко. Аукционист с довольной ухмылкой повернулся и указал на мальчика:
– Лот девяносто семь. Тащите его сюда.
Мальчишку пинками загнали на помост. Он стоял, весь сжавшись, бросая по сторонам быстрые дикие взгляды, рассматривая то, что не мог видеть из своего загона. Невольничий рынок расположен на той стороне знаменитой площади Свободы, что примыкает к космопорту, напротив холма, увенчанного еще более знаменитым зданием Президиума Саргона, капитолия Девяти миров. Но мальчик не знал, что это за здание; он не ведал даже, на какую планету его занесло. Он смотрел на толпу.
Ближе всех к помосту работорговцев сгрудились нищие, чтобы клянчить подаяние у покупателей, претендующих на покупку. За ними полукругом стояли скамьи для богатых и знати. По краям торчали рабы, носильщики, телохранители и шоферы этих сливок общества. Они бездельничали возле автомобилей хозяев или паланкинов и портшезов, принадлежавших тем, кто был побогаче. Позади господ собрались простолюдины – бездельники и зеваки, вольноотпущенники и карманники, разносчики прохладительных напитков, изредка встречались и простые торговцы, не получившие привилегии сидеть, но готовые при случае поторговаться за носильщика, писца, мастерового или даже служанку для своих жен.
– Лот девяносто семь, – повторил аукционист. – Симпатичный здоровый парень. Может использоваться как паж или камердинер. Дамы и господа, представьте его в ливрее вашего дома. Взгляните на…
Его слова потонули в визге звездолета, совершавшего посадку на космодроме у него за спиной.
Старый нищий Баслим Калека изогнулся всем своим полуобнаженным телом и, прищурив единственный глаз, глянул за край помоста. По его мнению, мальчик мало чем походил на вышколенного домашнего слугу – скорее уж на грязного, изможденного, избитого и затравленного зверька. На спине мальчика сквозь грязь проступали белые шрамы – рекомендательные письма его прежних хозяев.
Глаза и форма ушей парнишки навели Баслима на мысль, что тот, возможно, чистокровный потомок землян, но наверняка можно было утверждать только то, что он мал, напуган и все еще непокорен.
Мальчик почувствовал пристальный взгляд нищего и тоже уставился на него.
Визг звездолета стих, и богатый франт, сидевший в первом ряду, лениво взмахнул платочком, привлекая к себе внимание аукциониста.
– Ты тратишь наше время впустую, мошенник. Покажи нам что-нибудь вроде последнего лота.
– О благородный господин, мне полагается выкликать номера в соответствии с каталогом.
– Тогда пошевеливайся! Или сразу убери этого заморыша и покажи нам настоящий товар.
– Вы так добры ко мне, господин. – Аукционист возвысил голос: – Меня просят ускорить торги, и я уверен, что мой благородный работодатель не станет возражать. Буду откровенен: этот славный парнишка молод. Его новый владелец должен будет его всему учить. Поэтому…
Мальчик слушал вполуха. Он почти не знал местного языка, и все, о чем тут говорилось, было для него пустым звуком. Он оглядел дам под вуалями и элегантных мужчин, гадая, с кем ему придется иметь дело.
– …низкая стартовая цена и быстрые торги, – продолжал аукционист. – Начинаем! Кто даст двадцать стелларов?
Повисло неловкое молчание. Леди, изящно и дорого одетая – от обутых в сандалии ног до укрытого кружевами лица, – склонилась к франту, что-то прошептала и захихикала. Франт нахмурился, вытащил кинжал и сделал вид, будто чистит ногти.
– Я сказал тебе пошевеливаться, – буркнул он аукционисту.
Тот вздохнул:
– Господа, прошу вас помнить, что я несу ответственность перед своим клиентом. Но мы снижаем стартовую цену. Десять стелларов. Да, я сказал «десять»! Это уже просто фантастика! – Он с изумлением огляделся. – Уж не оглох ли я? Может быть, кто-то поднял палец, а я просто не вижу? Прошу вас, вдумайтесь. Вот здесь перед вами стоит молодой крепкий парень, подобный чистому листу бумаги, и вы сможете нарисовать на нем все, что пожелаете. За невероятно низкую цену вы можете вырезать ему язык или еще что-то, это уже на ваш вкус.
– Или скормить его рыбам!
– Или скормить его… О, вы так остроумны, благородный господин!
– Это начинает надоедать. Ты что, думаешь, этот замухрышка чего-нибудь стоит? Может, он твой сын?
Аукционист выдавил улыбку:
– Будь так, я гордился бы им. Жаль, что мне запрещено разглашать происхождение этого парня…
– Значит, попросту говоря, оно тебе неведомо.
– Хоть я и обязан держать рот на замке, однако не премину указать на форму его черепа и идеально округлую форму ушей…
Аукционист схватил мальчика за ухо и потянул, тот извернулся и укусил его за руку. Толпа рассмеялась. Аукционист отдернул руку:
– Экий живчик! Ну, да плетка и не таких лечила. Прекрасная порода. Вы только взгляните на его уши! Можно сказать, лучшие в Галактике.
Аукционист упустил из виду один важный момент: молодой франт был уроженцем Синдона IV. Он снял свой шлем, явив на свет типично синдонианские уши – длинные, заостренные и волосатые. Синдонианин подался вперед, уши его стали торчком.
– Кто твой благородный покровитель?
Старый нищий Баслим метнулся к углу помоста, готовый чуть что – улизнуть. Мальчик напрягся и заозирался по сторонам, чувствуя угрозу, но не понимая, откуда она исходит. Аукционист побледнел: никто не смел в открытую потешаться над синдонианином… более одного раза.
– О мой господин, – выдавил он, – вы не так меня поняли…
– А ну повтори, что ты там вякнул про уши и прекрасную породу!
Аукционер увидел полицейских, но они были слишком далеко. Он нервно облизнул губы:
– Смилуйтесь, благородный господин. Мои дети умрут с голода. Я сказал лишь то, что говорят все. Это не мое личное мнение. Я всего лишь хотел побыстрее сбыть этот товар… как вы сами настаивали…
В тишине прозвучал женский голосок:
– Ой, да брось ты его, Дварол. Не его вина, что у этого раба такие уши. Он только продает его.
– Вот и пусть продает! – сопя, ответил синдонианин.
Аукционист перевел дух:
– Да, мой господин. – Он собрался с силами и продолжал: – Прошу простить меня, мои дамы и господа, за то, что трачу время на этот злосчастный лот. Прошу вас, назначьте хоть какую-нибудь цену!
Он подождал, затем нервно проговорил:
– Не слышу никаких предложений. Цену никто не назначает. Цена не назначена – раз… Если вы ничего не предложите, я буду обязан вернуть этот лот в запасник и прервать торги для консультации с моим клиентом. Цена не назначена – два… У меня еще столько отличного товара. Какая жалость, если не удастся его показать. Цена не назначена – три…
– Вон твоя заявка! – рявкнул синдонианин.
– Что?
Нищий старик поднял два пальца. Аукционист в изумлении уставился на него:
– Ты назначаешь цену?!
– Да, – проскрипел старик, – если господа и дамы позволят.
Аукционист обвел взглядом сидящую полукругом публику. Кто-то из толпы крикнул:
– Почему бы и нет? Деньги есть деньги!
Синдонианин кивнул, аукционист быстро спросил:
– Ты предлагаешь за этого мальчишку два стеллара?
– Нет, нет, нет, нет, нет! – завопил Баслим. – Два минима!
Аукционист замахнулся было на старика, но тот с ловкостью увернулся.
– Поди прочь! – рявкнул аукционист. – Я тебе покажу, как насмехаться над господами!
– Эй, аукционист!
– Да, господин? Слушаю, мой господин?
– Ты говорил: «Назначьте хоть какую-нибудь цену», – сказал синдонианин. – Продай ему мальчишку!
– Но…
– Ты меня слышал?
– О господин, я не могу продать за первую же назначенную цену. В законе ясно сказано: одна заявка – не аукцион. Даже две, если аукционист не установил минимума. А иначе я не смогу продать его, не услышав по крайней мере три предложения. Благородный господин, этот закон принят для защиты интересов владельца, а не ради меня, несчастного!
– Да, есть такой закон! – выкрикнул кто-то.
Синдонианин нахмурился:
– Тогда объяви цену.
– Как будет угодно милостивым господам и дамам. – Аукционист обратился к толпе: – Я слышал, что за лот девяносто семь предлагают два минима. Кто даст четыре?
– Четыре, – отозвался синдонианин.
– Пять! – раздалось из толпы.
Синдонианин поманил к себе нищего. Баслим подполз на руках, волоча обрубок второй ноги. Ему мешала чаша для подаяний.
– Пять минимов – раз! – запел аукционист. – Пять минимов – два…
– Шесть! – бросил синдонианин и, заглянув в чашу нищего, достал кошелек. Он швырнул калеке горсть мелочи.
– Я слышу «шесть»! Услышу ли я – семь?
– Семь! – проскрипел Баслим.
– Семь минимов! Эй, господин с поднятым пальцем, вы предлагаете восемь?
– Девять! – перебил нищий.
Аукционист поморщился, но заявку принял. Цена подползала к стеллару, шутка становилась дороговата для большинства присутствующих. Дамам и господам не хотелось ни портить шутку синдонианина, ни приобретать такого никчемного раба.
– Девять минимов – раз… – забормотал аукционист. – Девять минимов – два… девять минимов – три… Продано за девять минимов!
Он столкнул мальчишку с помоста, и тот угодил прямо на руки старику.
– Забирай и проваливай!
– Полегче, ты! – осадил его синдонианин. – Где купчая?
Едва сдерживаясь, аукционист проставил имя нового владельца и цену на заранее заготовленном для лота девяносто семь бланке. Баслим уплатил девять минимов и воспользовался щедростью синдонианина, чтобы выплатить регистрационный тариф, оказавшийся выше продажной цены мальчика. Паренек тихо стоял рядом. Он понял, что опять продан и что новый его хозяин – вот этот самый старик. Впрочем, ему было не важно, кто его хозяин, ему не нужны были никакие хозяева. Пока шло оформление покупки, мальчишка внезапно пустился наутек.
Старый нищий, даже не взглянув в его сторону, выбросил длинную руку и, ухватив парня за ногу, вернул на место. Затем Баслим поднялся. Положив руку на плечи мальчика, он оперся о него, использовав вместо костыля. Мальчик почувствовал, как костлявая ладонь стискивает его предплечье, и расслабился, покорившись неизбежному. Ладно, в другой раз! Рано или поздно они все теряли бдительность, нужно было только выждать время.
Обретя опору, калека с достоинством поклонился.
– Мой господин! – прохрипел он. – Я и мой слуга благодарим вас.
– Пустое, пустое. – Синдонианин махнул платком, отпуская нищего.

От площади Свободы до Баслимовой норы было меньше одного ли и не больше полумили, но шли они долго. Баслим неуклюже скакал, используя мальчишку как опору, а этот способ передвижения был даже медленнее, чем обычный, когда нищий полз на руках и одном колене. Кроме того, он часто останавливался, чтобы заняться привычным делом, – и это не значит, что работа прекращалась, пока они тащились по улицам, потому что старик и тогда заставлял мальчика совать чашу для подаяний под нос каждому встречному и поперечному.
Все это он проделывал молча. Баслим уже пытался объясниться с мальчиком на интерлингве, космическом голландском, саргонезском, на полудюжине разных диалектов, на воровской фене, на языке рабов и сленге торговцев, даже на английском Системы. Все без толку, хотя пару раз Баслиму показалось, что парнишка его понимает. В конце концов нищий оставил эту затею и стал выражать свои пожелания при помощи жестов и оплеух.
«Что ж, если у них нет общего языка, – думал Баслим, – я научу его – но всему свое время, всему свое время…»
Баслим никогда не спешил. Он вообще отличался дальновидностью.
Жилище Баслима располагалось под старым амфитеатром. Когда Саргон Август повелел воздвигнуть другой, более внушительный по размерам цирк, старый снесли не весь. Работы были прерваны Второй Сетанской войной и больше не возобновлялись. Баслим повел мальчика в эти развалины. Идти здесь было тяжело, и временами Баслиму приходилось пробираться ползком, но хватка его не ослабевала ни на миг. Однажды, правда, в руке нищего оказалась только расползающаяся набедренная повязка, и мальчишка едва не вывернулся из своего рубища, но нищий успел схватить его за запястье. После этого они пошли еще медленнее.
Они спустились в темный лаз в конце обрушившейся галереи, старик заставил мальчика идти первым. Потом они поползли по битой черепице и грудам булыжника, пока не очутились в другом коридоре, где было темно как ночью, но сравнительно чисто. Ниже, еще ниже, опять вниз – и вот они уже в чреве старого амфитеатра, в казармах под бывшей ареной.
В темноте они подошли к прочно срубленной двери. Баслим открыл ее, втолкнул мальчишку внутрь, вошел сам и запер дверь за собой, прижав большой палец к замку-определителю. Потом он коснулся выключателя. Вспыхнул свет.
– Ну вот мы и дома, парень.
Мальчик изумленно огляделся. Он уже давно отвык интересоваться окружающим, но теперь, оказавшись внутри, увидел совсем не то, что ожидал увидеть. Он стоял в просто обставленной комнате, чистой и уютной. Потолочные панели излучали приятный рассеянный свет. Мебели было немного, но вся она стояла на своих местах. Мальчишка с трепетом озирался по сторонам. Как ни убого выглядела эта комната, она была лучше любой из тех, в которых он живал прежде.
Нищий отпустил плечо мальчика и проковылял к шкафу. Поставив туда свою чашу, он извлек на свет нечто непонятное. Потом нищий стянул с себя рубище, повозился с ремнями, и тут мальчик понял, что это – протез, искусственная нога, причем сделана она была так здорово, что ничем не уступала настоящей, из плоти и крови.
Нищий поднялся, взял с полки брюки и натянул их. Теперь он вовсе не был похож на калеку.
– Иди сюда, – сказал он на интерлингве.
Мальчик не шелохнулся. Баслим повторил то же самое на других языках, потом пожал плечами, взял мальчика за руку и повел в соседнюю комнатушку. Это была маленькая кухня, совмещенная с ванной. Баслим наполнил водой таз, вручил пареньку обмылок и сказал:
– Мойся. – И жестами объяснил, чего хочет.
Мальчик упрямо молчал и не шевелился. Старик вздохнул, взял здоровенную щетку для пола и изобразил, будто чистит ей мальчика. Когда жесткая щетина коснулась кожи, он остановился и повторил:
– Купаться. Мыться. – Он произнес это на интерлингве и английском Системы.
Мальчик поколебался, снял свое тряпье и начал медленно намыливаться.
– Так-то лучше, – сказал Баслим. Он поднял грязную набедренную повязку, бросил в мусорный бачок, достал полотенце. Потом повернулся к кухне и занялся стряпней.
Через несколько минут он оглянулся. Мальчишки не было. Старик не спеша вошел в комнату и увидел, что тот, голый и мокрый, изо всех сил старается открыть дверь. Заметив Баслима, мальчик удвоил усилия, но все было тщетно. Старик похлопал его по плечу и махнул рукой в сторону маленькой комнаты:
– Ступай домываться.
Он отвернулся. Паренек побрел следом.
Когда мальчик вымылся и вытерся, Баслим поставил на плиту котелок с тушенкой, открыл шкафчик и достал из него склянку и клок ваты из растительных волокон. Вымытая кожа мальчика явила миру богатое собрание шрамов и синяков, незаживающих язв, порезов и ссадин, старых и новых.
– Стой тихо.
Мазь щипала, и мальчик принялся ерзать.
– Стой тихо, – ласково, но твердо повторил Баслим и похлопал ребенка по руке.
Тот расслабился, только вздрагивал каждый раз, когда лекарство попадало на кожу. Старик тщательно осмотрел застарелую язву на колене мальчика, направился, что-то тихо напевая, к шкафчику, вернулся и всадил парню шприц пониже спины, предварительно растолковав языком жестов, что оторвет ему голову, если тот только попробует дернуться. Потом он отыскал какую-то старую тряпку, жестами предложил мальчику обернуть ее вокруг себя и опять занялся стряпней.
Покончив с этим, он поставил на стол в гостиной две большие миски с тушеным мясом, предварительно подвинув стол и свой стул так, чтобы мальчик мог есть, сидя на сундуке. К мясу он добавил горсть зеленой чечевицы и пару щедрых ломтей деревенского хлеба, черного и плотного.
– Суп готов, парень. Иди-ка поешь.
Мальчик опустился на краешек сундука, но есть не стал, готовый в любое мгновение сорваться и улизнуть. Баслим перестал жевать:
– В чем дело?
Он заметил, как мальчишка метнул быстрый взгляд на дверь и потупился.
– Ах это. – Старик поднялся, прочно опираясь на свой протез, прошагал к двери и прижал большой палец к замку. – Дверь открыта, – объявил он, глядя на мальчика. – Ешь свой ужин или уходи.
Он повторил это на нескольких языках и с удовлетворением отметил, что добился понимания именно тогда, когда обратился к мальчику на том языке, который считал его родным.
Однако Баслим не стал утруждать себя проверкой, а вернулся к столу, осторожно уселся на свой стул и взял ложку.
Мальчик потянулся за своей, а потом внезапно сорвался с места и выскочил за дверь. Баслим продолжал есть. Дверь оставалась приоткрытой, и свет из нее лился в темный коридор.
Завершив свой неспешный обед, Баслим почувствовал, что мальчишка смотрит на него из темноты. Он откинулся на спинку стула и, избегая глядеть на дверь, занялся своей зубочисткой. Не оборачиваясь, старик произнес на том языке, который, как он считал, мог быть понятен мальчику:
– Может, вернешься и съешь свой ужин, или мне выбросить твою еду?
Мальчик не отвечал.
– Ну что ж, – пробормотал Баслим. – Если ты не хочешь входить, я закрываю дверь. Оставлять ее нараспашку при включенном свете – слишком большой риск. – Он неторопливо поднялся, подошел к двери и начал потихоньку ее затворять. – Поспешите с заказами, – объявил он. – Мы закрываемся на ночь.
И когда дверь уже почти захлопнулась, мальчик вскрикнул:
– Подожди!
На том наречии, которое и ожидал услышать старик.
Парнишка стремглав юркнул в дом.
– Добро пожаловать, – невозмутимо произнес Баслим. – Я не стану запирать дверь на замок – на тот случай, если ты передумаешь. – Он вздохнул. – Будь моя воля, вообще никто не сидел бы взаперти.
Мальчик не ответил. Он сел, склонился над миской и набросился на еду с такой жадностью, будто боялся, что она вдруг исчезнет. Глаза его так и шныряли по сторонам, а Баслим сидел и наблюдал за ним.
Вскоре мальчишка стал есть медленнее, но продолжал жевать и глотать, пока за последним куском мяса не последовал последний кусок хлеба, пока не исчезло последнее зерно чечевицы. Остатки паренек поглощал через силу, но все же справился с ними, заглянул в глаза Баслима и застенчиво улыбнулся. Баслим улыбнулся в ответ.
Внезапно улыбка сбежала с лица мальчика. Он побледнел, потом позеленел, из уголка рта потекла струйка слюны, и мальчишку вырвало.
Баслим проворно отодвинулся, спасаясь от этого извержения.
– Звезды небесные, какой же я дурак! – вскричал он на своем родном языке.
Он вышел на кухню, вернулся с ведром и тряпкой, отер лицо мальчика и велел ему успокоиться, потом вытер каменный пол.
Немного погодя он принес ребенку гораздо более скромную снедь – бульон и маленький кусочек хлеба.
– Макай хлеб и ешь.
– Я лучше не буду.
– Ешь. Больше тебя уже не стошнит. Я же видел, что у тебя живот к спине прирос, должен был догадаться, что тебе нельзя давать порцию взрослого мужчины. Ешь, только помедленнее.
Мальчик поднял глаза, его подбородок затрясся. Он проглотил немножко бульона. Баслим смотрел на ребенка, пока тот не одолел весь суп и почти весь хлеб.
– Вот и хорошо, – сказал наконец старик. – Ну, парень, пожалуй, пора и на боковую. Кстати, тебя как зовут?
Мальчик поколебался:
– Торби…
– Торби. Хорошее имя. Можешь звать меня папой. Спокойной ночи.
Он отстегнул протез, доскакал до шкафа и спрятал его, потом добрался до своей постели. Ложе было нехитрое – просто тюфяк в углу. Старик отодвинулся подальше, к стене, чтобы освободить место для мальчика, и сказал:
– Будешь ложиться – погаси свет.
Он закрыл глаза и стал ждать.
Повисла долгая тишина. Потом Баслим услышал, как мальчик идет к двери. Свет погас. Старик ждал, откроет он дверь или нет. Нет. Вместо этого он почувствовал, как мальчик залез на тюфяк.
– Спокойной ночи, – повторил Баслим.
– Спокойной…
Старик уже почти дремал, когда вдруг почувствовал, что мальчишку всего трясет. Нащупав его тело ладонью, Баслим погладил обтянутые кожей ребра, и тут мальчик разрыдался.
Тогда старик повернулся, устроив поудобнее искалеченную ногу, обнял трясущиеся плечи мальчугана и притянул его лицо к своей груди.
– Все хорошо, Торби, – ласково проговорил он. – Все в порядке. Все кончилось. Это никогда больше не повторится.
Мальчик всхлипнул и плотно прижался к старику. Баслим успокаивал его, бормоча что-то ласковое, пока тот не перестал вздрагивать. А потом просто обнимал его – до тех пор, пока Торби не уснул.

Глава 2

Раны Торби затягивались: те, что снаружи, – быстрее, те, что внутри, – куда медленнее. Старик-нищий раздобыл где-то еще тюфяк и положил его в другой угол, но все равно, просыпаясь по ночам, порой обнаруживал рядом с собой маленькое теплое тело. Тогда он понимал, что мальчику снова приснился кошмарный сон. Баслим спал очень чутко и не любил делить с кем-либо свое ложе, но, когда такое случалось, он не гнал Торби обратно на его тюфяк.
Иногда мальчик принимался громко кричать во сне. Однажды Баслим пробудился оттого, что Торби вскрикнул:
– Мама, мама!
Не зажигая света, старик проворно подполз к его лежанке и склонился над мальчуганом:
– Ну-ну, сынок, все в порядке.
– Папа?
– Спи, сынок, а то маму разбудишь. Я побуду с тобой, – добавил Баслим. – Тебе нечего бояться. Успокойся. Мы же не хотим разбудить маму… правда?
– Ладно, пап…
Затаив дыхание, старик сидел рядом и ждал. В конце концов он сам затрясся от холода и у него разболелась культя. Убедившись, что мальчик спит, Баслим уполз на свое ложе.
Этот случай заставил старика прибегнуть к гипнозу. Давным-давно, когда у Баслима еще были оба глаза и две ноги и не надо было нищенствовать, он изучал это искусство. Но гипноз ему не нравился, даже когда он применялся в медицинских целях: Баслим почти фанатично верил в неприкосновенность личности, и гипнотическое внушение противоречило его принципам.
Но это была чрезвычайная ситуация.
Старик мог поклясться: Торби разлучили с родителями в таком возрасте, что у него не осталось о них осознанных воспоминаний. Все, что мальчик видел в своей жизни, сводилось к бесконечной череде все новых и новых хозяев, один другого хуже, каждый из которых на свой лад стремился сломить дух «негодного мальчишки». Торби сохранил яркие воспоминания о некоторых из этих хозяев и описывал их на грубом своем языке – красочно и беспощадно. Однако он не имел представления, где и когда с ним все это происходило. «Место» для него было равнозначно «поместью», «имению» или «рабочему бараку», но не определенной планете или звезде (познания мальчика в астрономии были большей частью неверными, а о галактографии он и вовсе понятия не имел); что до времени, то тут для него существовало только «до» и «после», «долго» и «коротко».
Поскольку на каждой планете – свои сутки, свой год и свое летоисчисление, ученые пользовались стандартной секундой, длина которой вычислялась по радиоактивному распаду; стандартным считался год планеты – колыбели человечества, и единой датой отсчета – день, когда человек впервые добрался до спутника этой планеты, Сол III. Неграмотный мальчишка просто не мог пользоваться такой датировкой. Земля была для Торби мифом, а день – промежутком времени между пробуждением и отходом ко сну.
Возраст мальчика Баслим определить не мог, даже приблизительно. На вид Торби был чистокровным землянином и как будто не достиг подросткового возраста, однако любые догадки на этот счет были не более чем домыслами. Вандорианцы и италоглифы выглядят как земляне, но вандорианцы взрослеют втрое медленнее. Баслим вспомнил анекдот о дочке консула, ее второй муж оказался правнуком первого, но она пережила обоих. Мутации иногда совсем не проявляются внешне.
Не исключено, что мальчишка «старше» самого Баслима – в стандартных секундах. Ведь космос велик, и человечество адаптировалось к разным условиям. Не важно! Торби был молод, и ему нужна была помощь.
Гипноза Торби не боялся: это слово было для него пустым звуком, а давать объяснения Баслим не стал. Однажды вечером, после ужина, старик просто сказал:
– Торби, я хочу, чтобы ты кое-что сделал для меня.
– Разумеется, пап. А что?
– Ложись на свою постель, потом я тебя усыплю, и мы поговорим.
– Что? Ты хотел сказать наоборот?
– Нет, это не простой сон. В этом сне ты сможешь говорить.
Торби не поверил, но согласился. Старик выключил верхнее освещение и зажег свечу. Сосредоточив внимание мальчика на язычке пламени, он применил древние методы внушения: расслабление, сонливость… сон.
– Торби, ты спишь, но слышишь меня и можешь отвечать.
– Ага, пап…
– Ты будешь спать до тех пор, пока я не велю тебе проснуться. Но ты сможешь отвечать на любой мой вопрос.
– Ага, пап…
– Ты вспоминаешь корабль, на котором тебя привезли сюда. Как он называется?
– «Веселая вдовушка». Только мы называли его совсем не так.
– Ты видишь, как попал на этот корабль. Вот ты на борту. Ты все видишь. Ты все помнишь. Теперь возвратись туда, где ты был до того, как очутился на корабле.
Спящий мальчик съежился и напрягся:
– Не хочу!
– Я с тобой. Ты в безопасности. Скажи, как называлось то место? Вернись туда, посмотри на него.
Полтора часа просидел Баслим на корточках над спящим ребенком. Пот струился по его морщинистому лицу. Старик чувствовал себя опустошенным. Чтобы вернуть мальчика к тем временам, что его интересовали, им пришлось пройти через переживания, которые были тягостны даже для старого ожесточившегося Баслима. Поэтому мальчик вновь и вновь сопротивлялся воспоминаниям, и старик не мог его в том винить. Теперь он знал наперечет все рубцы на спине Торби и мог назвать имена негодяев, оставивших каждый из них.
Так или иначе, он добился своего, он заглянул в прошлое дальше, чем позволяла память мальчика в состоянии бодрствования, заглянул в его раннее детство и, наконец, в тот болезненный момент, когда Торби, совсем еще младенца, вырвали из родительских рук.
Оставив мальчика лежать в глубокой коме, Баслим попытался собрать разбегавшиеся мысли. Последние минуты разговора дались Торби с таким трудом, что старик усомнился: а имел ли он право докапываться до корня зла?
Что ж, посмотрим… Что ему удалось узнать?
Мальчик был рожден свободным. Но Баслим в этом и не сомневался. Родной язык Торби – английский Системы, но парень говорит на нем с акцентом, которого Баслим не может распознать из-за особенностей детской артикуляции. Стало быть, мальчик родился в пределах Терранской Гегемонии, а может быть (хотя и маловероятно), даже на самой Земле. Это был своего рода сюрприз: прежде Баслиму казалось, что родной язык мальчика – интерлингва, ведь он владел ею лучше, чем тремя другими знакомыми ему языками.
Что еще? Родители мальчика, конечно, мертвы, если можно полагаться на его искалеченную память, на обрывки воспоминаний, извлеченные Баслимом из глубин его мозга. Старик не смог выяснить родительские фамилии или придумать какое-нибудь иное средство их идентификации. Они были просто «папой» и «мамой», так что в конце концов старик оставил надежду разыскать семью мальчика.
Что ж, теперь он должен сделать кое-что, чтобы это испытание не оказалось для парнишки напрасным.
– Торби?
Мальчик застонал и пошевелился:
– Что, пап?
– Ты спишь. Ты проснешься только тогда, когда я тебе скажу.
– Я проснусь… когда ты скажешь…
– Как только я скажу, ты проснешься. Тебе будет хорошо, ты забудешь все, о чем мы с тобой говорили.
– Ага, пап…
– Ты все забудешь, тебе будет хорошо. Через полчаса ты снова захочешь спать. Я попрошу тебя лечь в постель, ты ляжешь и сразу уснешь. Ты будешь крепко спать всю ночь и видеть хорошие сны. У тебя больше не будет плохих снов. Повтори это.
– У меня больше не будет плохих снов…
– Ты никогда не увидишь кошмаров. Никогда.
– Никогда…
– Папа и мама не хотят, чтобы ты видел плохие сны. Они счастливы и хотят, чтобы ты был счастлив. Они будут сниться тебе только в добрых снах.
– В добрых снах…
– Все хорошо, Торби. Ты начинаешь просыпаться. Ты просыпаешься и не можешь вспомнить, о чем мы говорили. Но ты никогда больше не увидишь дурных снов. Проснись, Торби.
Мальчик сел, протер глаза, зевнул и улыбнулся:
– Ой, я же совсем заснул. Вот сыграл с тобой шутку! Что, не получилось, пап?
– Все в порядке, Торби.

Не один сеанс понадобился, чтобы усмирить призраков, но со временем кошмары отступили и прекратились вовсе. Однако Баслим не был искусным гипнотизером и не мог стереть дурных воспоминаний, в глубине они все равно оставались. Ему удалось лишь внушить Торби, что воспоминания эти не будут омрачать его жизнь. Впрочем, даже будь Баслим более сведущ в гипнозе, он все равно не стал бы избавлять мальчика от воспоминаний: по его твердому убеждению, житейский опыт человека – всецело его достояние, и нельзя без разрешения вырывать из памяти ничего, даже самого печального.
Ночи Торби наполнились покоем, зато дни – суетой. Поначалу Баслим все время держал мальчика при себе. Позавтракав, они обычно брели на площадь Свободы. Старик устраивался на мостовой, а Торби с голодным видом сидел или стоял рядом, держа в руках чашу для подаяний. Место они всегда выбирали такое, где было побольше пешеходов, но при этом старались не очень мозолить глаза полиции. Мало-помалу Торби открыл, что полицейские, патрулирующие площадь, в большинстве своем способны только рычать. К тому же полиции недоплачивали, и Баслим заключил с патрульными весьма выгодное для них соглашение. Место они всегда выбирали так, чтобы загораживать дорогу пешеходам, но не слишком, – нельзя было давать полицейским повод обратить на себя внимание. Мало-помалу Торби открыл, что полицейские, патрулирующие площадь, могут разве что наорать, но не более того: договоренность с Баслимом обеспечивала им прибавку к низкой зарплате.
Торби быстро освоил древнее ремесло. Он узнал, что мужчина, сопровождающий даму, всегда щедр, если обратиться за подаянием к его спутнице; что просить милостыню у женщины, шествующей в одиночестве, – бессмысленное занятие, разве что если она из тех, кто не носит вуаль; что, обращаясь к одинокому мужчине, можно с равной вероятностью получить и пинок, и монету; что космонавты, вступившие на землю, подают щедро. Баслим научил мальчика, что в чаше всегда должно лежать несколько монет, не слишком мелких, но и не самых крупных.
Поначалу маленький, истощенный, покрытый язвами Торби как нельзя лучше подходил для этой работы. Одной его наружности оказывалось вполне достаточно. Увы, вскоре он стал выглядеть куда лучше. Баслим вернул ему прежний вид с помощью грима, нарисовав тени вокруг глаз и провалы на щеках. Маленькая пластиковая нашлепка на ноге выглядела совсем как настоящая язва, омерзительная на вид, и прикрывала давно зажившую рану. Она была смазана подслащенной водой и поэтому привлекала мух, так что податели милостыни, бросая в чашу деньги, сразу отводили глаза.
Скрывать сытое тело тоже было непросто, но за год – за два он сильно подрос и поэтому оставался по-прежнему худым, несмотря на хороший завтрак, добрый ужин и сладкий сон.
Получил Торби и бесценное образование уличного мальчишки. В Джаббалпуре, столице Джаббала и Девяти миров, главной резиденции Великого Саргона, обитали три с лишним тысячи лицензированных нищих, вдвое больше, чем уличных торговцев. Здесь было больше питейных заведений, чем храмов, а храмов больше, чем в любом другом городе Девяти миров. По улицам слонялось бесчисленное множество уличного ворья, татуировщиков, продавцов наркотиков, шлюх, форточников, подпольных менял, карманников, гадалок, грабителей, наемных убийц и мошенников, крупных и мелких. Его жители похвалялись тем, что на проспекте Девяти миров, пройдя не больше одного ли от пилона близ космопорта, человек с деньгами мог купить все, что только существует в разведанной части Вселенной, от звездолета до десяти гран звездной пыли, от подмоченной репутации до тоги сенатора… вместе с сенатором в придачу.
Формально Торби не имел отношения к преступному миру: у него был легальный статус (раб) и узаконенная профессия (нищий). На деле же он вращался в уголовной среде, наблюдая ее изнутри. На социальной лестнице он стоял на самой нижней ступени.
Будучи рабом, Торби научился лгать и воровать так же естественно, как другие дети учатся вести себя в обществе, но при этом гораздо быстрее. Однако он убедился в том, что подобными талантами наделены многие обитатели городских низов. Такие дарования расцветали тут буйным цветом, достигая высших уровней искусства. По мере того как Торби взрослел, осваивал язык и лучше узнавал улицу, Баслим начал отпускать его из дому одного – то с каким-нибудь поручением, то в лавку за провизией, а то и на промысел. Сам старик при этом оставался дома. В итоге Торби «попал в дурную компанию» и «опустился», если, конечно, можно опуститься ниже самых низов.
Однажды он вернулся домой с пустым горшком. Баслим не сказал Торби ни слова, но тот сам пустился в объяснения:
– Слышь, пап, я здорово поработал!
Он достал из набедренной повязки красивый шейный платок и с гордостью его развернул.
Но Баслим не улыбнулся и даже не прикоснулся к платку:
– Где ты это взял?
– Позаимствовал.
– Это ясно. У кого?
– У одной леди. Она такая красотка.
– Дай-ка взглянуть на метку. М-да… похоже, это леди Фаския. Да, она действительно красотка. Однако почему ты не в тюрьме?
– Да ладно, пап! Это было так легко. Меня Зигги научил, он все эти штучки знает, он ловкий! Видел бы ты его в деле!
Баслим задумался. Можно ли привить понятие о нравственности выброшенному на улицу котенку? Старик решил не пускаться в абстрактные этические словоизлияния, чтобы объяснить мальчику, что к чему. Ни детство Торби, ни его нынешнее окружение не позволяли общаться с ним на таком уровне.
– Торби, ты хочешь сменить профессию? Почему? У нас ты платишь комиссионные полиции, взносы в гильдию, делаешь подношения в храме в дни праздников и живешь себе без забот. Разве мы когда-нибудь ходили голодными?
– Нет, пап, но ты взгляни на него! Небось на стеллар потянет!
– Я бы сказал – не меньше двух. Но барыга даст тебе за него два минима, да и то если расщедрится. В чаше ты принес бы больше.
– Ну… я еще научусь как следует… Это куда интереснее, чем нищенствовать. Ты бы посмотрел, как работает Зигги!
– Я видел, как работает Зигги. Он и впрямь мастер.
– Самый лучший!
– И все-таки, по-моему, он работал бы еще лучше, будь у него две руки.
– Ну, может, и так, хотя в деле хватает и одной. Но он учит меня работать и левой, и правой.
– Это хорошо. Вероятно, тебе небесполезно будет узнать, что может настать день, когда и ты недосчитаешься одной руки, как это произошло с Зигги. Ты знаешь, как он потерял руку?
– Как?
– Тебе известно, какое полагается наказание, если тебя поймают?
Торби не ответил, и Баслим продолжал:
– Попадаешься в первый раз – теряешь руку. Этим Зигги заплатил за выбор профессии. Да, он хорош, потому что до сих пор живой и в деле. Но знаешь ли ты, как наказывают, если попадаешься второй раз? Нет, другую руку тебе уже не оттяпают. Так как, знаешь?
Торби проглотил слюну:
– Ну, точно не…
– Думаю, ты об этом слышал, только вспоминать не хочешь. – Баслим чиркнул большим пальцем по горлу. – Вот что ждет Зигги в следующий раз. Его укоротят. Судьи его светлости полагают, что мальчик, не способный усвоить один урок, не усвоит и второй, поэтому его укорачивают.
– Но я не попадусь, пап! Я буду жуть какой осторожный… как сегодня. Даю слово!
Баслим вздохнул. Да, этот ребенок верит, что уж с ним-то ничего подобного не случится.
– Торби, принеси-ка мне свою купчую.
– Зачем, пап?
– Принеси, принеси…
Мальчик притащил купчую, и Баслим перечитал ее: «Один ребенок мужского пола, регистрационный номер (выколот на левом бедре) 8ХК40367».
– Гони девять минимов и катись отсюда! – Старик посмотрел на Торби и с удивлением заметил, что с того памятного дня парень вырос на целую голову. – Принеси мой карандаш. Я дам тебе вольную. Я все время хотел это сделать, да не к спеху было. Но теперь сделаю, а завтра поутру пойдешь в Имперский архив и все зарегистрируешь.
У Торби отвисла челюсть.
– Зачем, пап?
– Разве ты не хочешь быть свободным?
– Э… ну, пап… мне нравится быть твоим.
– Спасибо, парень, но я вынужден так поступить.
– Ты хочешь сказать, что выгоняешь меня?
– Нет, можешь остаться, но только как вольноотпущенник. Видишь ли, сынок, хозяин несет ответственность за своего раба. Будь я из благородных, меня бы просто оштрафовали за твой проступок. Но раз я… В общем, если я потеряю еще и руку, как потерял ногу и глаз, мне, наверное, не выжить. Поэтому лучше тебя освободить, если ты собрался осваивать ремесло Зигги. Такой риск – слишком большая роскошь для меня. Я и так уже слишком многого лишился. Если что случится – пусть уж лучше сразу укоротят. Так что придется тебе жить на свой страх и риск.
Он не стал щадить Торби и не сказал ему, что на бумаге закон был куда суровее, чем на практике. Провинившегося раба чаще всего просто конфисковывали, продавали, а стоимость его шла на возмещение убытков потерпевшего, если владелец раба был не в состоянии расплатиться сам. В том случае, если владелец оказывался простолюдином и судья считал, что он несет не только юридическую, но и реальную ответственность за проступок раба, его могли подвергнуть еще и порке.
И тем не менее Баслим верно изложил закон. Коль скоро хозяин вершит суд и расправу над своим рабом, он должен нести личную ответственность за действия своего раба, вплоть до смертной казни.
Впервые со дня начала их партнерства Торби заплакал:
– Не отпускай меня, пап… Ну пожалуйста! Я должен принадлежать тебе.
– Очень жаль, сынок, но… Впрочем, я ведь сказал: ты не обязан уходить.
– Ну пожалуйста, пап… Я больше не буду воровать!
Баслим взял его за плечо:
– Взгляни-ка на меня, Торби. Хочу предложить тебе уговор.
– Все, что угодно, пап. До тех пор, пока…
– Погоди, сперва послушай. Я сейчас не буду подписывать твои бумаги, но я хочу, чтобы ты обещал мне две вещи.
– Ну конечно! Какие?
– Не спеши. Во-первых, ты должен обещать, что никогда ничего ни у кого не украдешь. Ни у настоящих дам, что ездят в портшезах, ни у нашего брата. У первых воровать слишком опасно, у вторых… позорно, хотя вряд ли ты понимаешь, что значит это слово. Во-вторых, обещай, что никогда мне не соврешь. О чем бы ни шла речь.
– Обещаю… – тихо сказал Торби.
– Говоря о вранье, я имею в виду не только деньги, которые ты от меня прячешь. Я обо всем сразу. Между прочим, тюфяк – неважный тайник для денег. Посмотри мне в глаза, Торби. Ты знаешь, что у меня есть связи по всему городу?
Мальчик кивнул. Ему приходилось носить записки старика в странные места и вручать их самым неожиданным людям.
– Если будешь воровать, я об этом узнаю рано или поздно. Если будешь мне лгать – я поймаю тебя на лжи рано или поздно. Лгать кому-то еще – это твое дело, но вот что я тебе скажу: прослыть лгуном – все равно что лишиться дара речи, потому что люди не прислушиваются к шуму ветра, это уж точно. Итак, в тот день, когда я узнаю, что ты что-то украл… или в тот день, когда я поймаю тебя на лжи… я подписываю твои бумаги и освобождаю тебя.
– Хорошо, пап…
– Но это еще не все. Я вышвырну тебя пинком со всем достоянием, которым ты владел, когда я купил тебя, – лохмотьями и полным набором синяков. Между нами все будет кончено. И если я когда-нибудь снова увижу тебя, то плюну на твою тень.
– Хорошо, пап… Я не буду никогда, пап!
– Надеюсь. Ложись спать.
Баслим лежал без сна и с тревогой думал о том, что, возможно, он был слишком суров. Но, черт побери, разве не суров этот мир? Но, черт побери, этот мир жесток, и он должен научить ребенка в нем жить.
Потом он услышал шорох, – казалось, крыса грызет что-то в углу. Баслим замер и прислушался. Чуть погодя мальчик тихонько поднялся с тюфяка и подошел к столу. Потом раздался приглушенный звон монет о дерево. Торби вернулся на свое ложе.
И только когда мальчуган начал похрапывать, Баслиму наконец удалось заснуть.

Глава 3

Баслим уже давно научил Торби читать и писать на интерлингве и саргонезском, пуская в ход то оплеухи, то иные способы поощрения, поскольку интерес Торби к интеллектуальным предметам был близок к нолю. Но происшествие с Зигги и осознание того, что Торби растет, напомнили Баслиму, что время не стоит на месте, во всяком случае – для детей.
Торби так и не смог вспомнить, где и когда до него дошло, что Баслим вовсе не попрошайка-нищий или, во всяком случае, не только нищий. Он мог бы догадаться теперь об этом по тому серьезному образованию, которое он стал получать и которое проводилось при помощи таких неожиданных устройств, как магнитофон, проектор и гипнопедический аппарат, но мальчик уже ничему не удивлялся. Что бы ни делал папа, он всемогущ и всегда прав. Торби достаточно хорошо знал нищих, чтобы видеть разницу между ними и Баслимом. Но мальчик не тревожился: папа есть папа, это такая же данность, как солнце и дождь.
Вне дома они никогда не говорили о своих домашних делах, даже о том, где находится их жилище. Гости к ним не ходили. Торби имел двух-трех приятелей, а у Баслима их было много, десятки, если не сотни, и старик, по-видимому, знал, хотя бы в лицо, всех жителей города. Но в дом он не пускал никого, кроме Торби. Однако мальчик был уверен, что папа, помимо нищенства, занимается чем-то еще. Однажды ночью они, как обычно, легли спать, но на рассвете Торби разбудил какой-то шум, и он сонным голосом позвал:
– Папа?
– Это я. Спи.
Но мальчик встал и зажег свет. Он знал, что Баслиму трудно пробираться в темноте без ноги, а когда папе хотелось пить или было нужно что-нибудь еще, Торби всегда подавал.
– Что случилось, пап? – спросил он, поворачиваясь к Баслиму, и вздрогнул от удивления. Перед ним стоял какой-то незнакомый человек, по виду настоящий джентльмен!
– Не пугайся, Торби, – сказал незнакомец папиным голосом. – Все в порядке, сынок.
– Папа?
– Да, сынок. Прости, что напугал тебя, мне следовало сперва переодеться, а уж потом входить. Но так уж получилось. – Он принялся снимать свою элегантную одежду.
Стянув вечерний парик, Баслим снова стал прежним папой… Вот только…
– Пап, что у тебя с глазом?
– Глаз? Ах это… его так же легко вынуть, как и вставить. С двумя глазами я выгляжу лучше?
– Не знаю. – Торби с опаской взглянул на глаз. – Что-то он мне не нравится.
– Вот как? Ну что ж, тебе не часто придется видеть меня в этом обличье. Но уж коли ты проснулся, то можешь мне помочь.
Но проку от Торби было немного. Все, что проделывал сейчас Баслим, было для него в диковинку. Сначала Баслим вытащил кюветы и бачки из буфета, в задней стенке которого обнаружилась еще одна дверца. Затем он вынул искусственный глаз и, осторожно развинтив его на две части, пинцетом достал из него крохотный цилиндрик.
Торби наблюдал за его действиями, не понимая ничего, но отмечая, что движения отца отличаются необыкновенной осторожностью и ловкостью. Наконец Баслим сказал:
– Ну вот, все в порядке. Посмотрим, получились ли у меня снимки.
Вставив цилиндрик в микропроектор, он просмотрел пленку и с мрачной улыбкой сказал:
– Собирайся. Позавтракать мы не успеем. Можешь взять с собой кусок хлеба.
– Что случилось?
– Быстрее. Время не ждет.
Торби надел набедренную повязку, разрисовал и измазал грязью лицо. Баслим ждал его, держа в руках фотографию и небольшой плоский цилиндрик, размером в полминима. Показав фото Торби, он сказал:
– Посмотри. Запомни это лицо.
– Зачем?
Баслим забрал фотографию:
– Ты сможешь узнать этого человека?
– Э-э-э… Дай-ка взглянуть еще разок.
– Ты должен узнать его. Смотри внимательнее.
Торби посмотрел и вернул снимок:
– Хорошо. Я его узнаю.
– Ты найдешь его в одном из баров около космопорта. Сперва загляни к Мамаше Шаум, потом в «Сверхновую», затем в «Деву под вуалью». Если там его не будет, обойди всю Веселую улицу, пока не найдешь. Ты обязан найти его до начала третьего часа.
– Найду, пап.
– Затем положишь в свою чашу несколько монет и вот эту штуку. Можешь плести ему все, что угодно, только не забудь обронить, что ты – сын Баслима Калеки.
– Я все понял, папа.
– Тогда ступай.
По дороге к космопорту Торби не тратил времени зря. Накануне был карнавал Девятой Луны, и прохожих на улице почти не было, так что мальчик не стал делать вид, будто собирает подаяние, а двинулся кратчайшим путем через задние дворы, заборы и проулки, стараясь не попадаться на глаза невыспавшимся ночным патрульным. До места он добрался быстро, но нужного человека найти не смог: того не оказалось ни в одной из указанных Баслимом пивнушек. В других заведениях на Веселой улице его тоже не было. Срок уже истекал, и Торби начинал тревожиться, когда вдруг увидел мужчину, выходящего из бара, в котором мальчик уже побывал.
Торби быстрым шагом пересек улицу и поравнялся с незнакомцем. Рядом с ним шел еще один человек – это было плохо. Но Торби все же приступил к делу:
– Подайте, благородные господа! От щедрот своих…
Второй мужчина кинул ему монетку. Торби поймал ее ртом.
– Будьте благословенны, господин… – Он повернулся к первому мужчине. – Умоляю вас, благородный сэр. Не откажите несчастному в милостыне. Я сын Баслима Калеки и…
Второй мужчина хотел дать ему оплеуху:
– Пшел вон!
Торби увернулся.
– …сын Баслима Калеки. Бедному старому Баслиму нужны еда и лекарства, а я – один-единственный сын…
Человек с фотографии полез за кошельком.
– Не давайте, – посоветовал ему спутник. – Все эти нищие – ужасные лгуны, и я дал ему достаточно, чтобы он от нас отвязался.
– На счастье… перед взлетом, – ответил человек с фотографии. – Ну-ка, что там у нас? – и, сунув пальцы в кошелек, заглянул в чашу и что-то туда положил.
– Благодарю вас, господа. Да пошлет вам судьба сыновей.
Торби отбежал в сторону и заглянул в чашу. Крошечный плоский цилиндрик исчез.
Потом он неплохо поработал на Веселой улице и, прежде чем идти домой, заглянул на площадь. К его удивлению, отец сидел на своем излюбленном месте у помоста для торгов и смотрел в сторону космодрома. Торби присел рядом:
– Все в порядке.
Старик что-то пробурчал в ответ.
– Почему ты не идешь домой, пап? Ты, должно быть, устал. Того, что я собрал, нам вполне хватит.
– Заткнись. Подайте, миледи! Подайте бедному калеке!
В третьем часу стартовал корабль, его рев перешел в инфразвук и стих, после этого старик как будто расслабился.
– Что это был за корабль? – спросил Торби. – Это не синдонианский лайнер.
– Вольный торговец «Цыганочка». Пошел к Окраине… на нем улетел твой приятель. А теперь иди домой и позавтракай. Хотя нет, лучше зайди куда-нибудь, купи себе завтрак, ты это заслужил.

Отныне Баслим не скрывал от Торби своих занятий, не имевших отношения к профессии, но и не объяснял ему, что к чему. Бывали дни, когда на промысел выходил лишь один из них, и в таких случаях нужно было идти на площадь Свободы, поскольку выяснилось, что Баслима очень интересуют взлеты и посадки кораблей, особенно невольничьих, равно как и аукционы, которые проводились сразу же после прибытия таких судов.
Обучаясь, Торби приносил старику все больше пользы. Баслим, по-видимому, был уверен в том, что у всякого человека хорошая память, и пользовался любой возможностью, чтобы внушить свою уверенность мальчику, несмотря на его недовольное ворчание.
– Пап, неужели ты думаешь, что я смогу все запомнить? Ты мне даже посмотреть не дал!
– Я показывал страницу не меньше трех секунд. Почему ты не прочел, что здесь написано?
– Ничего себе! Да у меня времени не было!
– А я прочел. И ты тоже можешь. Торби, ты видел на площади жонглеров? Помнишь, как старый Мики, стоя на голове, жонглировал девятью кинжалами да еще крутил на ногах четыре обруча?
– Да, конечно.
– Ты мог бы это повторить?
– Нет.
– А мог бы этому научиться?
– Ну… не знаю.
– Кого угодно можно научить жонглировать… для этого нужно лишь не жалеть времени и оплеух. – Старик взял ложку, карандаш и нож и запустил их в воздух. Через несколько секунд один предмет упал на пол, и Баслим вновь обратился к мальчику: – Когда-то я немножко занимался этим для забавы. Что же касается жонглирования мыслями, то… ему тоже может научиться любой.
– Покажи мне, как ты это сделал, пап.
– В другой раз, если будешь себя хорошо вести. А сейчас ты учишься правильно пользоваться своими глазами. Торби, жонглирование мыслями было придумано давным-давно одним мудрым человеком, доктором Реншоу с планеты Земля. Ты, наверное, слышал о Земле?
– Э-э-э… Ну конечно я слышал.
– Только мне почему-то кажется, ты не веришь в ее существование.
– Ну, я не знаю… Но все эти россказни о замерзшей воде, которая падает с неба, о людоедах десятифутовой высоты, о башнях, которые выше Президиума, о крошечных людях, которые не больше кукол и живут на деревьях, – нет, пап, я же не дурак какой-то.
Баслим вздохнул и подумал о том, что с тех пор, как у него появился сын, ему приходилось вздыхать уже не одну тысячу раз.
– В этих легендах намешано много всякой чепухи. В этих историях много путаницы. Когда-нибудь, когда ты научишься читать, я дам тебе книги, которым можно верить.
– Но я уже умею читать.
– Тебе только кажется, что умеешь. Земля действительно существует, Торби. Это и впрямь необыкновенная и прекрасная планета, самая необыкновенная из планет. Там жило и умерло очень много мудрых людей… ну и, разумеется, обычный процент дураков и мерзавцев. Кое-что из той мудрости дошло и до нас. Сэмюел Реншоу был как раз одним из таких мудрецов. Он доказал, что большинство людей проводят свою жизнь как бы в полусне. Более того, ему удалось показать, каким образом человек может пробудиться полностью и жить по-настоящему: видеть глазами, слышать ушами, чувствовать языком вкус, думать мозгами и хорошенько запоминать то, что он видел, слышал, ощущал или думал.
Старик показал мальчику свою культю:
– Потеряв ногу, я не стал калекой. Своим единственным глазом я вижу больше, чем ты двумя. Я мало-помалу глохну, но я не так глух, как ты, ибо запоминаю все, что слышал. Так кто из нас калека? Но ты не вечно будешь калекой, сынок, потому что я намерен обучить тебя по методу Реншоу, если мне удастся вбить знания в твою тупую башку!
Когда Торби начал учиться использовать свой разум, он обнаружил, что ему это нравится; мальчик превратился в ненасытного читателя, и Баслиму каждую ночь приходилось приказывать ему выключать проектор и ложиться спать. Многое из того, чем его заставлял заниматься старик, казалось Торби ненужным. Например, языки, которых он никогда не слышал. Однако для его разума, вооруженного новыми знаниями, эти языки оказались просты, и, когда мальчик нашел у старика катушки и пленки, которые можно было прочесть и прослушать на этих «бесполезных» языках, он внезапно понял, что знать их вовсе не лишне. Он полюбил историю и галактографию; его собственный мир, раскинувшийся на световые годы в физическом пространстве, оказался на деле едва ли не теснее невольничьего барака. Торби открывал для себя новые горизонты с радостью младенца, обнаружившего впервые собственный кулачок.
Но из математики он не использовал ничего, кроме примитивного умения считать деньги. В конце концов он решил, что математике и не нужен практический смысл – это была просто игра, вроде шахмат, только еще интереснее.
Порой старик задумывался, зачем все это нужно. Баслим уже понял, что мальчик оказался куда одареннее, чем он предполагал. Но было ли это честным по отношению к мальчику? Быть может, так он просто научит его ненавидеть собственную жизнь? Каков шанс у раба-попрошайки на Джаббале? Ноль в энной степени останется нолем.
– Торби!
– Да, пап. Подожди чуток, я как раз на середине главы.
– После дочитаешь. Я хочу поговорить с тобой.
– Да, мой господин. Да, хозяин. Сию минуту, босс.
– И не забывай о вежливости.
– Прости, пап. О чем ты хотел поговорить?
– Сынок, что ты будешь делать, когда я умру?
На лице Торби появилось выражение замешательства.
– Ты плохо себя чувствуешь, пап?
– Нет. Мне кажется, что я смогу протянуть еще много лет. Но может случиться и так, что завтра я не проснусь. В моем возрасте ни в чем нельзя быть уверенным. Что ты будешь делать в этом случае? Займешь мое место на площади?
Торби молчал, и Баслим продолжал:
– Ты не сможешь нищенствовать, и мы оба знаем это. Ты уже вырос и не сможешь достаточно убедительно рассказывать свои сказки. Тебе не будут подавать столько, сколько давали маленькому.
– Я не собираюсь сидеть у тебя на шее, пап, – медленно проговорил Торби.
– Разве я тебя в этом когда-нибудь упрекал?
– Нет, – нерешительно ответил Торби, – я… ну, словом, я думал об этом. Папа, ты мог бы сдавать меня внаем куда-нибудь, где требуются рабочие руки.
Старик гневно взмахнул рукой:
– Это не решение. Нет! Я собираюсь отослать тебя отсюда.
– Но ты обещал, что не станешь этого делать!
– Я ничего не обещал.
– Но мне вовсе не нужна свобода! Если ты освободишь меня, что ж, я останусь с тобой.
– Я имел в виду другое.
После долгой паузы Торби спросил:
– Ты собираешься продать меня, пап?
– Не совсем. В общем… и да и нет.
Лицо Торби застыло. В конце концов он спокойно произнес:
– Так или иначе… я знаю, что ты имеешь в виду… и я полагаю, возражения тут неуместны. Это твое право, и ты был лучшим… хозяином… в моей жизни.
– Я тебе не хозяин!
– Так написано в бумагах. Это же подтверждает номер у меня на ноге.
– Не говори так! Никогда так не говори!
– Раб должен говорить именно так либо вообще молчать.
– В таком случае умолкни, ради бога! Давай-ка я все тебе объясню, сынок. Здесь тебе не место, и мы оба это знаем. Если я умру, не успев освободить тебя, то ты перейдешь во владение Саргона.
– Пусть сперва поймают меня!
– Поймают. Но, даже дав тебе вольную, я не решу твоих проблем. Какие гильдии принимают вольноотпущенников? Нищие? Возможно. Но ты вырос, и тебе все труднее попрошайничать. Большинство освобожденных, как ты знаешь, продолжают работать на прежних хозяев, ибо рожденные свободными не любят копаться в дерьме. Они недолюбливают вольноотпущенников и ни за что не соглашаются работать вместе с ними.
– Не беспокойся, пап. Я не пропаду.
– А я беспокоюсь. Так что слушай меня. Я собираюсь продать тебя знакомому, который вывезет тебя с планеты. На обычном корабле, не на невольничьем. Но вместо того, чтобы доставить тебя туда, куда положено по грузовой декларации…
– Нет!
– Придержи язык! Тебя отвезут на планету, где рабство запрещено законом. Не могу сказать, куда именно, потому что не знаю маршрута корабля и даже того, на какой именно звездолет ты попадешь; детали еще надо будет продумать. Но я уверен, что ты сумеешь хорошо устроиться в любом свободном обществе.
Баслим умолк, чтобы еще раз взвесить и оценить мысль, которая пришла ему в голову. Быть может, послать парня на планету, где родился он сам, Баслим? Нет. И не только потому, что это очень трудно устроить, но и потому, что там не место для молокососа-эмигранта… Нужно отправить его в один из пограничных миров, где человеку достаточно острого ума и трудолюбия. Есть несколько таких не очень далеко от Девяти миров. Баслим вновь пожалел о том, что не смог узнать, откуда Торби родом. Может быть, дома у него есть родственники, люди, которые помогли бы мальчику. Какого черта! Почему нет никакого метода идентификации, распространенного на всю Галактику!
– Это лучшее, что я могу сделать, – продолжал Баслим. – От момента продажи до старта корабля тебе придется побыть на положении раба, но что значат несколько недель по сравнению с возможностью…
– Нет!
– Не глупи, сынок.
– Может быть, я говорю глупости. Но я не сделаю этого. Я остаюсь.
– Вот как? Сынок… мне неприятно это говорить, но ты не можешь мне помешать.
– Да?
– Ты сам говорил, что у меня есть бумаги, в которых сказано, что я имею право тебя продать.
– Ох…
– Иди спать, сынок.
Баслим не мог уснуть. Часа через два после разговора он услышал, как Торби тихонько поднялся. По шороху Баслим мог проследить каждое его движение. Торби оделся (то есть попросту обмотался набедренной повязкой), вышел в соседнюю комнату, порылся в хлебнице, напился впрок воды и ушел. Его чаша для подаяний осталась дома: он даже не приблизился к полке, на которой та обычно стояла.
После его ухода Баслим повернулся на другой бок и попытался уснуть, но сон не шел. Старику было слишком больно. Ему и в голову не пришло остановить мальчика: Баслим слишком уважал себя, чтобы не признавать права других на самостоятельные решения.

Торби не было четверо суток. Он вернулся ночью, и Баслим слышал его шаги, но и теперь не сказал мальчику ни слова. Зато он впервые за эти дни смог уснуть спокойным и крепким сном. Утром он встал, как обычно, и произнес:
– Доброе утро, сынок.
– Доброе утро, пап.
– Займись завтраком. Мне нужно кое-что сделать.
Вскоре они сидели над мисками горячей каши. Баслим, как всегда, ел аккуратно и равнодушно. Торби только ковырял кашу ложкой.
– Папа, когда ты собираешься меня продать? – наконец выпалил он.
– А я не собираюсь.
– Вот как?
– В тот день, когда ты убежал, я сходил в архив и выправил вольную грамоту. Ты свободный человек, Торби.
Торби с удивлением посмотрел на старика и опустил глаза. Маленькие горки каши, которые он нагребал ложкой, тут же расплывались. Наконец он сказал:
– Жаль.
– Если бы тебя поймали, то ты был бы беглым рабом, и я хотел этого избежать.
– Ох! – Торби задумался. – А за это полагается порка и клеймо? Спасибо, папа. Пожалуй, я вел себя глупо.
– Ты прав. Но я думал не о наказании; порка и клеймо – штуки, о которых быстро забываешь. Я думал о том, что после второй поимки все могло бы быть гораздо хуже. Лучше уж сразу быть укороченным, чем пойманным с клеймом.
Торби совсем забыл о своей каше.
– Папа, а что делает с человеком лоботомия?
– Мм… Можно сказать, что лоботомия облегчает труд на ториевых рудниках… впрочем, давай-ка не будем говорить о таких вещах за столом. Ты поел? Тогда бери чашу и не теряй времени. Нынче утром аукцион.
– Ты хочешь сказать, что я могу остаться?
– Здесь твой дом.
С того дня Баслим больше не предлагал мальчику уйти. Освобождение Торби ничего не изменило ни в их распорядке дня, ни в их отношениях. Торби сходил в Имперский архив, внес налог, а заодно и традиционный дар, как полагалось в таких случаях. После этого номер на его теле был перечеркнут татуированной линией, а рядом выкололи печать Саргона, номера книги и страницы, на которой было записано, что он отныне свободный гражданин Саргона, обязанный платить налоги, нести воинскую службу и голодать без препятствий и ограничений.
Служащий, наносивший татуировку, взглянул на серийный номер Торби и сказал:
– Непохоже, чтобы эта штука была у тебя от рождения. Что, обанкротился твой старик? Или предки тебя продали, чтобы поскорее избавиться?
– Не твое дело!
– Не умничай, парень, или ты узнаешь, что иголка может колоть больнее. А теперь отвечай мне вежливо. Согласно твоему клейму ты принадлежал фабрике, а не частному лицу, и, судя по тому, как оно расплылось и выцвело, тогда тебе было пять-шесть лет. Так когда и где тебе его тиснули?
– Я не знаю. Правда, не знаю!
– Вот как? То же самое я говорю своей жене каждый раз, когда она задает всякие вопросы… да не дергайся ты! Я уже почти закончил. Ну что ж… поздравляю тебя с вступлением в ряды свободных людей. Сам-то я свободен уже давно, и вот что я хочу сказать тебе, парень: да, ты почувствуешь свободу, но это не значит, что тебе от этого будет легче жить.

Глава 4

После освобождения жизнь Торби мало в чем изменилась, разве что пару дней у него болела нога. И он действительно становился все менее удачливым попрошайкой: здоровому юноше подавали куда меньше, чем изможденному ребенку. Баслим зачастую просил Торби отвести его на площадь, а потом отсылал с поручением или отправлял домой учиться. Но в любом случае один из них всегда сидел на площади. Порой Баслим куда-то исчезал, иногда даже не предупредив сына, и, когда такое происходило, Торби приходилось весь день сидеть на площади, отмечая прибытия и отправления кораблей, запоминая все, что происходило на аукционе, и собирая у шатающихся возле космопорта зевак, женщин без вуалей и посетителей пивнушек информацию обо всем, что проходило через порт.
Как-то раз Баслим исчез на целых две девятидневки; когда Торби проснулся, старика не было дома. Он отсутствовал намного дольше, чем когда бы то ни было; Торби пытался убедить себя, что отец сможет позаботиться о себе в любой обстановке, но перед его мысленным взором постоянно вставала картина: мертвый старик, лежащий где-нибудь в сточной канаве. Тем не менее он продолжал ходить на площадь, посетил три аукциона и записал все, что видел и был в состоянии понять.
Наконец Баслим вернулся. Он сказал лишь:
– Почему ты записывал вместо того, чтобы запоминать?
– Я запоминал, но боялся что-нибудь забыть. Ведь было так много всего!
– Эх-х!
После этого Баслим стал еще более молчаливым и сдержанным, чем был до сих пор. Торби думал, что отец, возможно, чем-то недоволен, но задавать такие вопросы Баслиму было бессмысленно. Как-то раз ночью старик сказал:
– Сынок, мы так и не решили, что ты будешь делать, когда меня не станет.
– Разве? Я думал, мы все решили, пап. Это только моя проблема.
– Нет, я просто отложил это… из-за твоего глупого упрямства. Но я не могу больше ждать. У меня будет для тебя приказ, и ты должен будешь его выполнить.
– Погоди-ка, пап! Если ты думаешь, что тебе удастся заставить меня уйти от тебя…
– Да помолчи ты! Я же сказал: «когда меня не станет», то есть когда я умру, ясно? Я не говорю об этих моих отлучках по делам. Так вот, ты найдешь одного человека и передашь ему послание. Я могу положиться на тебя? Ты ничего не упустишь? Не забудешь?
– Что ты, папа! Конечно! Но мне не нравится, когда ты так говоришь. Ты будешь жить долго и даже, может быть, меня переживешь.
– Возможно. Ну а теперь ты заткнешься и выслушаешь меня. А потом сделаешь то, что я тебе скажу.
– Да, сэр.
– Ты найдешь одного человека (на это может уйти какое-то время) и передашь ему послание. Затем он кое-что поручит тебе… я надеюсь. Я хочу, чтобы ты сделал все, что он скажет. Обещаешь?
– Конечно, пап, раз ты этого хочешь.
– Можешь считать это последней услугой старику, который старался сделать для тебя все, что в его силах, и сделал бы еще больше, будь он на это способен. Это последнее, чего я хочу от тебя, сынок. Не утруждай себя сжиганием жертвоприношений за упокой моей души, сделай лишь две вещи: передай послание и сделай все, что он попросит.
– Я обещаю, папа, – торжественно ответил Торби.
– Ну вот и хорошо. А теперь за дело.
«Один человек» мог оказаться одним из пяти. Все они были шкиперами на звездолетах вольных торговцев и не имели отношения к Девяти мирам, но иногда забирали здесь груз. Просмотрев список, Торби сказал:
– Насколько я помню, пап, только один из этих кораблей садился в нашем порту.
– Все они бывали тут в свое время.
– Но один из них может появиться здесь очень не скоро.
– Возможно, придется ждать годы. Но когда это произойдет, ты должен немедленно доставить послание.
– Любому из них? Или всем?
– Первому, который появится.
Послание было коротким, но запомнить его оказалось нелегко, потому что оно было составлено на трех языках – в зависимости от того, кто окажется получателем. И ни одного из этих языков Торби не знал. Баслим не стал объяснять смысла сообщения – он лишь потребовал, чтобы оно было заучено наизусть на всех трех языках.
После того как Торби в седьмой раз промямлил первый вариант, Баслим в отчаянии заткнул уши:
– Нет, нет, так не пойдет, сынок! Этот акцент!
– Но я стараюсь, – угрюмо ответил Торби.
– Я знаю, но я хочу, чтобы послание можно было понять. Ты помнишь, как я делал тебя сонным и говорил с тобой?
– Мм… Да я каждый вечер сонный. И сейчас тоже.
– Тем лучше.
Баслим погрузил его в легкий транс. Это оказалось непросто, потому что Торби стал менее восприимчив к гипнозу, чем в детские годы. Все же Баслиму это удалось. Затем он записал послание в гипнопедический аппарат, запустил его и проиграл Торби с постгипнотической установкой, по которой тот, проснувшись, должен был в точности воспроизвести весь текст.
У Торби получилось. В течение последующих двух ночей Баслим ввел ему в память послание на двух других языках, а потом неоднократно проверял выученное. Услышав имя шкипера и название корабля, Торби должен был произносить текст на подходящем к случаю языке.
Баслим никогда не посылал Торби за городскую окраину: рабу требовалось специальное разрешение на поездку, и даже вольноотпущенники должны были отмечаться в дни отъезда и приезда. Но по столице Торби пришлось побегать. Спустя три девятидневки после заучивания текстов Баслим дал ему записку, которую нужно было доставить на корабельную верфь, которая была личной территорией Саргона, а не частью города.
– Возьми свою вольную грамоту, а чашу оставь дома. Если тебя остановит полицейский, скажи, что ты ищешь какую-нибудь работу в доках.
– Он подумает, что я псих.
– Но пропустит тебя внутрь. Они нанимают вольноотпущенников дворниками или чернорабочими. Записку держи во рту. Кого ты должен найти?
– Невысокого рыжеволосого человека, – повторил Торби, – с большой бородавкой над левой ноздрей. Он держит закусочную напротив главных ворот. Бороды у него нет. Я должен купить у него пирожок с мясом и сунуть записку вместе с деньгами.
– Все верно.
Торби нравилось ходить в новые, незнакомые места. Он не удивлялся тому, что отец на полдня отправил его в поход вместо того, чтобы связаться с кем нужно по видеофону: люди их класса не пользовались такой роскошью, как видеофон. Что до императорской почты, то мальчику не доводилось получать или отправлять писем, и он считал почту самым ненадежным способом связи.
Его путь огибал территорию космопорта и проходил через заводской район. Ему нравилась эта часть города: здесь постоянно бывало что-нибудь интересное, район был многолюдный и шумный. Торби перебегал дорогу перед самым носом грузовиков и весело откликался на брань водителей. Он заглядывал во все открытые двери, гадая, зачем нужны все эти механизмы и как это рабочие умудряются целый день простоять на одном месте, вновь и вновь проделывая одну и ту же операцию, – они же не рабы, в конце концов. Наверняка они свободные люди: рабам не разрешалось работать на силовых установках, разве что на плантациях, именно это и было причиной прошлогодних бунтов, когда Саргон принял решение в пользу простолюдинов.
Правда ли, что Саргон не спит и видит своим глазом все, что происходит в Девяти мирах? Отец сказал, что все это чепуха и Саргон – такой же человек, как все. Но как тогда ему удалось стать Саргоном?
Миновав заводской район, мальчик оказался возле космоверфи. В такую даль его еще не заносило. Тут стояли на капитальном ремонте несколько звездолетов, два корабля поменьше только строились, их окутывали стальные кружева лесов. При виде кораблей у Торби чаще забилось сердце, ему вдруг нестерпимо захотелось куда-нибудь полететь. Да, он уже путешествовал на корабле целых два раза – а может быть, даже три? – но это было давно, и он не желал лететь в невольничьем трюме. Разве такой перелет назовешь путешествием?
Торби так увлекся, что едва не прошел мимо закусочной. Он вспомнил о ней, лишь заметив главные ворота. Они были вдвое шире обычных и охранялись. Над воротами аркой выгибался большой знак, увенчанный гербом Саргона. Закусочная располагалась прямо напротив; Торби проскользнул сквозь поток машин, которые сновали в воротах, и вошел в заведение.
За стойкой стоял не тот человек, который был нужен Торби: лысый, но оставшиеся волосы – черные, и никаких бородавок на носу.
Торби вышел на улицу и, с полчасика побродив вокруг, вернулся обратно. Нужный человек так и не появился. Буфетчик явно заметил, что мальчик что-то высматривает, поэтому Торби подошел к нему и спросил:
– У вас есть сок солнечных ягод?
Буфетчик осмотрел его с головы до ног:
– А деньги есть?
Торби уже привык к проверкам своей платежеспособности. Он выудил монетку. Внимательно ее осмотрев, буфетчик откупорил бутылку:
– У стойки не пей, и так мало места.
Свободных табуреток было полно, но Торби не обиделся: он знал свой социальный статус. Мальчик отошел от стойки, но не настолько далеко, чтобы навлечь на себя подозрение в попытке умыкнуть пустую бутылку, и сделал большой глоток. Посетители входили и выходили, и мальчик внимательно разглядывал каждого, надеясь, что рыжий, возможно, заскочит сюда перекусить. И вообще он держал ухо востро.
Наконец буфетчик посмотрел на Торби:
– Ты что, собираешься вылизать ее изнутри?
– Уже допил, спасибо! – Торби поднялся, отставил бутылку и сказал: – Последний раз, когда я сюда заходил, здесь работал такой рыжий парень…
Бармен опять посмотрел на него:
– Ты что, его приятель?
– Да нет. Просто захожу иногда хлебнуть холодненького и привык, что он тут отирается…
– Покажи-ка пропуск.
– Что? Да мне вовсе не…
Буфетчик хотел схватить его за руку, но Торби по долгу службы прекрасно умел уворачиваться от тычков, пинков и затрещин, так что тот поймал лишь воздух.
Он выбежал из-за стойки, но Торби был уже на улице и бросился в гущу движения. Он уже почти пересек улицу, сделав два резких поворота, когда заметил, что бежит к воротам, а буфетчик что-то кричит стоящим около них стражникам.
Торби развернулся и нырнул обратно в поток машин. К счастью, движение было насыщенным, здесь шел весь грузопоток верфи. Торби успел трижды побывать на волосок от смерти, пока не увидел переулок, упирающийся в скоростную автостраду. Он проскользнул между двумя грузовиками, со всех ног промчался по переулку, свернул в первую же подворотню, пробежал до конца, спрятался за пристройкой здания и затаился.
Звуков погони он не услышал.
Торби не раз приходилось спасаться бегством, и он не боялся преследования. В технике бегства есть два этапа: во-первых, отрыв от погони, во-вторых, отход, чтобы обезопасить себя от случайностей. Первую задачу он выполнил, и теперь оставалось лишь покинуть район так, чтобы его не засекли, – медленным шагом, без резких движений. Путая следы, он двинулся в сторону от центра города, повернул налево на поперечную улицу, затем еще раз налево, в переулок, и теперь находился где-то позади закусочной; такую тактику он выбрал чисто подсознательно. Погоня всегда движется от центра, так что закусочная последнее место, где они будут его искать. Торби прикинул, что через пять-десять минут буфетчик вернется за стойку, а стража – к воротам: они не могли оставлять свои посты без присмотра. В общем, Торби мог спокойно пройти по переулку и отправиться домой.
Он осмотрелся. Вокруг раскинулись пустыри. Земля на продажу, еще не застроенная фабриками. Нагромождение лавчонок, контор мелких дельцов, лачуг и убыточных мелких предприятий. Торби увидел, что стоит на задах маленькой прачечной. Здесь торчали шесты, висели веревки, валялись деревянные корыта. Из трубы в пристройке валил пар. Торби сообразил, что закусочная через два дома отсюда. Он вспомнил выведенную от руки вывеску:
«Домашняя прачечная „Маджестик“ – самые низкие цены». 
Можно было обойти здание и… но сперва лучше проверить. Торби распластался на земле, осторожно выглянул из-за угла и осмотрел переулок.
О черт! По переулку шли двое патрульных. Дал же он маху! Они не перестали гоняться за ним, а объявили общую тревогу. Озираясь, Торби подался назад. Куда деваться? В прачечную? Нет. В пристройку? Патруль ее обязательно проверит. Остается только бежать… чтобы угодить в лапы другого патруля. Торби знал, что полиция может оцепить район очень быстро. На площади он сумел бы проскользнуть сквозь самую густую цепь, но здешние места ему незнакомы.
Его взгляд упал на перевернутое корыто… мгновение – и Торби уже лежал под ним. Здесь было очень тесно: колени пришлось поджать к подбородку, а в спину вонзились какие-то щепки. Он испугался, что набедренная повязка, возможно, торчит наружу, но сделать уже ничего было нельзя: послышались чьи-то шаги. Они замерли рядом с корытом, и мальчик затаил дыхание. Кто-то влез на днище и стоял на нем.
– Эй, мать! – раздался мужской голос. – Давно ты здесь?
– Давно. Не задень шест, а то повалишь мне белье!
– Мальчишку видела?
– Какого мальчишку?
– Молодого, но высокого, как взрослый. С пушком на подбородке. В набедренной повязке, без сандалий.
– Кто-то промчался тут, словно за ним черти гнались, – равнодушно отозвался женский голос над головой Торби. – Я не успела его разглядеть, веревку натягивала.
– Так это он и есть, наш мальчишка! Куда он делся?
– Прыгнул через забор и шмыгнул между теми домами.
– Спасибо, мать! Пошли, Джуби!
Торби ждал. Женщина продолжала возиться, стоя на корыте; дерево скрипело под ее ногами. Потом она слезла на землю и села на корыто. Легонько постучав, она тихо сказала:
– Сиди, где сидишь. – И мгновение спустя Торби услышал, как она уходит.
Торби дожидался ее, пока не заныли кости. Но он решил сидеть до темноты. Конечно, был риск попасться ночному патрулю, который после наступления комендантского часа останавливает всех, кроме знати, но выбраться отсюда засветло было и вовсе невозможно. Торби не мог понять, с какой стати ради него объявили общую тревогу, но выяснять это ему совсем не хотелось. Время от времени он слышал, как кто-то – может быть, та женщина? – ходит по двору.
Наконец, примерно через час, он услышал скрип несмазанных колес. Кто-то постучал по корыту:
– Когда я подниму корыто, сразу же прыгай в тачку. Она прямо напротив тебя.
Торби не ответил. Дневной свет резанул глаза, он заметил маленькую тележку и в следующее мгновение уже был в ней, прижавшись ко дну, стараясь занять как можно меньше места. Сверху на него навалили кучу белья. Но прежде чем белье закрыло ему обзор, он увидел, что корыто, служившее ему убежищем, со всех сторон обвешано веревками, на которых висели простыни, скрывая его от постороннего взгляда.
Чьи-то руки разложили вокруг Торби тюки, и он услышал голос:
– Сиди тихо и жди команды.
– Хорошо, и миллион благодарностей! Когда-нибудь я отплачу вам за вашу доброту.
– Забудь об этом. – Женщина тяжело вздохнула. – У меня когда-то был муж. Теперь он на рудниках. Меня не интересует, что ты там натворил. Но патрулю я никого не сдам.
– Ой, я очень сожалею…
– Умолкни!
Маленькая тележка затряслась, подскакивая на ухабах, а немного погодя Торби почувствовал, что под колесами – ровное покрытие. Иногда они останавливались; тогда женщина брала один из тюков, уходила на несколько минут, возвращалась и сваливала в тележку кучу грязной одежды. Торби ждал с профессиональным долготерпением нищего.
Прошло немало времени, прежде чем повозка опять запрыгала на ухабах. Наконец она остановилась, и женщина вполголоса сказала:
– Когда я скажу, вылезай с правой стороны и тут же уходи. И не мешкай.
– Понял. Спасибо еще раз!
– Умолкни!
Тележка прокатилась еще немного, замедляя ход, и женщина скомандовала:
– Давай!
Торби мгновенно отбросил узлы с бельем, выпрыгнул и приземлился на ноги – все одним движением. Прямо перед ним виднелся проход между двумя зданиями, ведущий на улицу. Торби рванул по нему, не забыв оглянуться через плечо.
Тележка скрылась за углом. Мальчик так и не увидел лица ее хозяйки.

Два часа спустя он оказался в знакомом районе. Опустившись на землю рядом с Баслимом, Торби сказал:
– Плохи дела.
– Почему?
– Ищейки. Их там было целое полчище.
– Подайте, благородный господин!.. Ты проглотил записку?.. Подайте во имя ваших родителей!
– Конечно!
– Держи чашу! – Баслим встал на руки и одно колено и пополз прочь.
– Пап! Давай я тебе помогу.
– Оставайся на месте.
Торби остался, обиженный тем, что отец не захотел выслушать его рассказ. После наступления темноты он поспешил домой. Баслим сидел в кухне-ванной, обложившись аппаратурой, и нажимал кнопки диктофона и проектора одновременно. Торби взглянул на проецируемую страницу и отметил, что текст написан на непонятном ему языке, а в каждом слове – семь букв, не больше и не меньше.
– Привет, пап! Сделать ужин?
– Тут негде… и некогда. Поешь хлеба. Что произошло?
Уминая хлеб, Торби рассказал ему о своих приключениях. Баслим только кивнул:
– Ложись. Придется опять гипнотизировать тебя. У нас впереди длинная ночь.
Материал, который диктовал Баслим, состоял из цифр и бесчисленных трехсложных слов, в которых мальчик не видел смысла. Легкий транс принес приятную сонливость, и слышать голос Баслима, доносящийся из диктофона, было приятно.
Во время очередного перерыва, когда Баслим приказал ему проснуться, Торби спросил:
– Пап, для кого все эти послания?
– Если у тебя будет возможность передать их, ты узнаешь, не сомневайся. А возникнут сложности – попроси погрузить тебя в легкий транс, и все вспомнится.
– Кого попросить?
– Его… Не важно кого. А теперь засыпай. Ты спишь.
Старик щелкнул пальцами.
Диктофон продолжал бормотать. Торби смутно осознавал, что Баслим куда-то уходил и только что вернулся. Протез его был пристегнут, и Торби это удивило: отец надевал его только дома. Затем до него донесся запах дыма, и он рассеянно подумал, что на кухне что-то горит и надо пойти проверить. Но он был не в силах даже шевельнуться, и бессмысленные слова продолжали вливаться ему в уши.
Потом до него дошло, что это он сам рассказывает Баслиму заученное.
– Я все правильно запомнил?
– Да. А теперь иди отдыхать. Остаток ночи можешь спать спокойно.
Утром Баслима не оказалось дома. Торби даже не удивился: в последнее время поступки отца стали еще более непредсказуемы, чем раньше. Позавтракав, мальчик взял чашу и отправился на площадь. Дела шли из рук вон плохо, отец был прав: Торби выглядел слишком здоровым и сытым, чтобы быть удачливым попрошайкой. Может, стоит научиться выкручивать суставы, как это делает Бабка-Змея? Или купить контактные линзы с нарисованной катарактой?
Около полудня в порт прибыл грузовой звездолет, не значившийся в расписании. Наведя обычным способом справки, Торби выяснил, что это был вольный торговец «Сису», приписанный к порту Новая Финляндия на планете Шива III.
Все эти сведения он, как всегда, должен был сообщить отцу при встрече. Однако шкипер «Сису» капитан Крауза входил в число тех пятерых, кому Торби должен был передать послание старика, если что-то случится.
Это нервировало Торби. Он знал, что отец жив и здоров, и встречу с капитаном Краузой представлял себе делом отдаленного будущего. Однако, быть может, отцу следует знать, что «Сису» прилетел? Торговцы появлялись и улетали, порой проводя в порту лишь несколько часов. И никто не знал, когда именно это может случиться.
Торби подумал, что он может добраться до дому за пять минут, – возможно, отец даже поблагодарит его. В худшем случае старик выбранит его за уход с поста на площади, но Торби сможет наверстать упущенное, прислушавшись к сплетням и пересудам.
Торби покинул площадь.
Руины старого амфитеатра протянулись на треть периметра нового. Дюжина лазов вела в лабиринт, который когда-то был казармами для рабов, а оттуда бесчисленные ходы тянулись в ту часть развалин, где Баслим оборудовал себе жилье. И он сам, и Торби каждый раз выбирали новый путь домой и старались приходить и уходить незаметно для всех.
На этот раз Торби спешил, поэтому направился к ближайшему лазу, но там стоял полицейский. Торби прошел мимо, сделав вид, будто направляется к маленькой овощной лавочке на улице, примыкавшей к развалинам. Остановившись, он заговорил с хозяйкой:
– Как дела, Инга? Нет ли у тебя хорошей, зрелой дыни, которую ты собираешься выбросить на помойку?
– Нет для тебя никаких дынь.
Торби показал ей деньги:
– Как насчет вон той, побольше? Отдай мне ее за полцены, и я не стану обращать внимание на подпорченный бок. – Он наклонился к хозяйке. – Чую я, тут пахнет жареным?
Она подмигнула, кивая на патрульного:
– Исчезни.
– Облава?
– Исчезни, я сказала.
Торби кинул на прилавок монетку, взял яблоко и пошел прочь, посасывая сок. Он не спешил.
Осторожная разведка показала, что развалины оцеплены полицией. У одного из входов под присмотром патрульных понуро столпилась горстка оборванных троглодитов. По оценкам Баслима, в подземелье обитало не менее пятисот человек. Торби в этом сомневался, поскольку ему лишь изредка доводилось видеть входящих в развалины людей и еще реже – слышать чужие шаги под землей. Только двоих из задержанных он знал в лицо.
Через полчаса Торби, с каждой минутой волновавшийся все больше, обнаружил лаз, о котором полиция, похоже, не знала. Понаблюдав за ним несколько минут, мальчик под прикрытием кустов шмыгнул вниз. Он тотчас же оказался в кромешной тьме и двигался осторожно, постоянно прислушиваясь. Считалось, что у полицейских есть очки, позволяющие видеть в темноте, но Торби не был в этом уверен – мрак нередко помогал ему избежать встречи с патрулем. И все же он решил не рисковать.
Внизу и вправду была полиция: он услышал шаги и увидел лучи двух фонариков, которыми полицейские освещали путь. Если сыщики и имели очки ночного видения, то этим двоим их, наверно, забыли дать. Они явно что-то искали, держа наготове парализующие пистолеты. Но развалины были для Торби домом родным, а полицейские их совсем не знали. Многие годы, два раза в день, он пробирался тут в кромешной темноте, узнал эти коридоры как свои пять пальцев и превратился в настоящего спелеолога – со специфическим уклоном.
В какой-то момент они чуть его не поймали. Он двигался впереди них, достаточно далеко, чтобы не попасть под луч фонарика, по краю обошел дыру, ведшую на нижний уровень, нырнул в ближайшую дверь и стал ждать. Полицейские подошли к дыре, осмотрели узкий выступ, по которому Торби так ловко прошел в темноте, и один из них сказал:
– Без лестницы не обойтись.
– Да брось ты, найдем где-нибудь ступеньки или спуск. – И они ушли.
Торби немного выждал, затем вернулся и спустился в дыру.
Через несколько минут он уже был у своих дверей. Торби осматривался, прислушивался и принюхивался до тех пор, пока не убедился, что поблизости никого нет. Потом он подкрался к двери и протянул палец к замку. И тут же понял: что-то не так.
Двери не было. Вместо нее зияла дыра.
Торби замер, напрягая все органы чувств. Пахло чужаками, но запах уже наполовину выветрился; не было слышно ни шороха, ни вздоха. Тишину нарушал только стук водяных капель, падавших из крана на кухне.
Торби решил осмотреться. Оглянувшись, он не увидел лучей фонариков, вошел в прихожую и повернул выключатель, установив самый слабый свет.
Но свет не зажегся. Мальчик перепробовал все положения переключателя. Тщетно. Он прошел через чистенькую комнату Баслима, огибая раскиданные по ней вещи, добрался до кухни и протянул руку к свечам. На обычном месте их не оказалось, но Торби все же нашел одну штуку. Рядом лежали спички. Торби зажег фитиль.
Полный разгром!
Было похоже, что тут прошел обыск, быстрый и тщательный, когда важен только результат. Искали, мало заботясь о порядке. Из шкафов и с полок все было вывалено наружу, продукты рассыпаны по полу. Матрасы в большой комнате вспороты, набивка вытащена. И все же в этом беспорядке угадывались признаки совершенно ненужного, бессмысленного вандализма.
Торби огляделся. Подбородок его дрожал, к глазам подступили слезы. У двери валялся протез отца, и Торби, увидев его сложный механизм, разбитый ударом тяжелого сапога, разразился рыданиями. Ему пришлось поставить свечу на пол, чтобы не уронить ее. Он поднял сломанную ногу, прижал ее к груди, словно куклу, и опустился на пол, всхлипывая и раскачиваясь из стороны в сторону.

Глава 5

Следующие несколько часов Торби провел в темных коридорах неподалеку от их разрушенного жилища, возле первой развилки, где он мог бы услышать отца, если тот вернется домой, и откуда легко мог уйти, если появится полиция.
Он почувствовал, что засыпает, вздрогнул, очнулся и решил, что неплохо было бы узнать, который час; у Торби было такое ощущение, будто он сидит здесь не меньше недели. Вернувшись домой, он отыскал и снова зажег свечу. Но их единственные часы, их домашняя «Вечность», оказались разбитыми. Радиоактивная капсула, разумеется, продолжала отсчитывать время, но стрелки стояли. Торби посмотрел на них и заставил себя подумать о том, как ему теперь быть.
Будь отец на свободе, он бы уже вернулся. Но его схватила полиция. Может, они допросят его и отпустят?
Нет, не отпустят. Насколько Торби было известно, отец никогда не причинял Саргону вреда. С другой стороны, он уже давно знал, что Баслим не просто безобидный старый нищий. Торби понятия не имел, зачем отец делал все то, что не вязалось с образом «безобидного старого нищего», но полиция, по-видимому, знала или подозревала. Примерно раз в год полицейские «чистили» развалины, бросая в самые подозрительные лазы гранаты с рвотным газом; в итоге приходилось проводить пару ночей где-нибудь в другом месте, и только. Но на сей раз полицейские провели настоящую облаву. Они пришли, чтобы схватить отца, и они что-то искали.
Полиция Саргона руководствовалась принципами более древними, чем правосудие: если они предполагали, что человек виновен, они снова и снова допрашивали его все более суровыми методами, пока он не начинал говорить… Методы допроса были настолько хорошо всем известны, что задержанные предпочитали признаться еще до начала дознания. Однако Торби был уверен, что полиции не удастся заставить отца говорить о том, о чем он не захочет говорить.
Так что допрашивать его будут долго.
Быть может, они уже мучают его в эту самую минуту. У Торби судорожно сжался желудок.
Он должен вырвать папу из их лап.
Но как? Разве в силах один муравей штурмовать Президиум? А шансы Торби были немногим выше, чем у этого муравья. Баслим может сидеть в камере местного полицейского участка. Самое подходящее место для такой мелкой сошки. Но Торби почему-то был уверен, что папа его не мелкая сошка… В таком случае он мог оказаться где угодно, хоть в застенках самого Президиума.
Торби мог бы отправиться в местный участок и спросить, куда девали его хозяина, однако репутация полиции Саргона была такова, что ему это даже не пришло в голову. А если бы он попытался выдать себя за ближайшего родственника, его тут же посадили бы в другую камеру и начали бы выколачивать ответы на те же вопросы, которые задают сейчас Баслиму, чтобы проверить, правду ли говорит старик (если, конечно, он им что-нибудь вообще говорит).
Торби не был трусом, он просто понимал, что ножом воду не разрежешь. Он мог что-то сделать для отца только окольными путями. Он не мог «качать права», у него не было прав. Такая мысль даже не пришла ему в голову. Будь его карманы набиты стелларами, можно было бы решиться на подкуп. Но у Торби едва ли наберется два минима. Оставалось действовать потихоньку, и для этого ему нужна была информация.
Он пришел к такому решению, как только понял, что полиция не освободит отца ни сейчас, ни позже. И все-таки в надежде на невозможное Торби написал записку, сообщая папе, что вернется завтра, и положил ее на полочку для сообщений.
Когда он выглянул наружу, была уже ночь. Торби никак не мог сообразить, сколько времени он провел в подземелье – то ли полдня, то ли около полутора суток. Поэтому он изменил свои планы: поначалу он собирался найти зеленщицу Ингу и расспросить ее, но, поскольку полиции поблизости не было, он мог спокойно идти куда угодно, разумеется стараясь не нарываться на ночные патрули. Но куда ему идти? Кто сможет или захочет дать ему нужную информацию?
У Торби были десятки друзей, сотни людей он знал в лицо. Однако на всех его знакомых распространялось действие комендантского часа – Торби встречался с ними только днем и даже не знал, где они ночуют. Но был один район, где комендантский час не действовал: заведения на Веселой улице и примыкавших к ней переулках на ночь не закрывались. Ради процветания торговли и в интересах залетных космонавтов бары, игорные дома и прочие гостеприимные заведения для чужаков в этом районе около космопорта круглые сутки держали двери нараспашку. Простолюдины и вольноотпущенники могли оставаться там на всю ночь, правда от начала комендантского часа до рассвета он не мог оттуда уйти без риска быть задержанным патрулем.
Но риск не волновал Торби: он не собирался попадаться кому-либо на глаза и, хотя район патрулировался полицией, хорошо знал их привычки. Они ходили парами, держась освещенных мест, и покидали свой маршрут лишь для подавления очень шумных нарушений правопорядка. Этот район привлекал Торби еще и тем, что слухи о любом событии разносились тут задолго до того, как о нем сообщали в новостях, и были много полнее скудных официальных сообщений, в которых факты либо перевирались, либо просто замалчивались.
Наверняка на Веселой улице найдется хоть один человек, который знает, что случилось с отцом.
В загульный район Торби проник, пробираясь по крышам. Спустившись по водосточной трубе в темный двор, он вышел на Веселую улицу и остановился поодаль от фонарей, высматривая патрульных или знакомых. Народу кругом было полно, но в основном это были приезжие. Торби знал всех владельцев и почти всех работников каждого из заведений по обе стороны улицы, но войти в них не спешил, опасаясь попасть в лапы полиции. Он хотел найти человека, которому доверял, и поговорить с ним где-нибудь в подворотне.
Ни полиции, ни знакомого лица. Ан нет! Вон тетушка Сингам.
Из всех гадалок, промышлявших на Веселой улице, тетушка Сингам была самой лучшей, потому что никогда не нагадывала ничего, кроме удачи. И если предсказания тетушки не сбывались, клиенты были на нее не в обиде: приветливый голос тетушки звучал очень уж убедительно. Ходили слухи, что она приумножила свое состояние, продавая информацию полиции, но Торби не верил этим сплетням, потому что им не верил отец. Тетушка наверняка была в курсе всех новостей, и Торби решил рискнуть. Если она и стучит в полицию, то сможет сказать лишь, что он жив и на свободе, а это они и так знали.
За углом справа от Торби находилось кабаре «Райский порт». Перед ним-то и расстелила свой коврик тетушка, дожидаясь конца представления, когда на улицу повалят клиенты.
Торби огляделся по сторонам и быстрым шагом прошел вдоль стены почти до самого кабаре.
– Тсс! Тетушка!
Гадалка испуганно оглянулась, потом лицо ее приняло равнодушное выражение. Не разжимая губ, но достаточно громко, чтобы он мог ее услышать, она проговорила:
– Беги, сынок! Прячься! Ты что, с ума сошел?
– Тетушка… куда они его упекли?
– Забейся в нору и закрой за собой вход! За твою голову назначена награда!
– Награда? Брось, тетушка, кто станет платить за меня награду? Скажи лучше, где они его держат. Ты знаешь?
– Не держат они его!
– «Не держат»? Как это?
– Ты что, не знаешь? Ох, бедный мальчик! Они его укоротили.
Торби был так потрясен, что потерял дар речи. Хотя Баслим не раз говорил с ним о своей смерти, Торби никогда не воспринимал его слова всерьез. Он даже представить себе не мог, что отец когда-нибудь умрет и покинет его.
Она говорила что-то еще, но Торби не слышал, и ей пришлось повторить:
– Ищейки! Сматывайся!
Торби посмотрел через плечо. В их сторону шли двое патрульных. Самое время удирать! Но с одной стороны была улица, с другой – глухая стена. И ни одной лазейки, кроме дверей в кабаре… Если он шмыгнет туда в том наряде, что на нем был, прислуга просто кликнет патруль.
Но другого выхода не было. Торби повернулся к полицейским спиной и вошел в узкое фойе кабаре. Там никого не оказалось. На сцене шло последнее действие, и даже зазывалы не было видно. Зато тут стояла стремянка, а на ней ящик с прозрачными буквами, которые вывешивались снаружи для оповещения об очередном представлении. Торби бросил на них взгляд, и тут его осенила идея, которая преисполнила бы сердце Баслима гордостью за своего питомца. Схватив ящик и стремянку, Торби вернулся на улицу.
Полицейские были уже близко, но Торби, не обращая на них внимания, приладил стремянку под небольшим освещенным навесом над входом и полез наверх, держась к патрульным спиной. Его тело было ярко освещено, но лицо и плечи скрылись в тени над верхней строчкой афиши. Одну за другой он принялся снимать буквы, из которых было составлено имя звезды нынешнего представления.
Двое полицейских подошли вплотную и остановились прямо под ним. Торби постарался унять охватившую его дрожь и продолжал трудиться с апатичной размеренностью наемного работника, выполняющего осточертевшую ему работу. Снизу послышался голос тетушки:
– Добрый вечер, сержант!
– Добрый вечер, тетушка. Чем сегодня дуришь головы клиентам?
– Вот еще, зачем мне это? Я вижу в будущем твоем прелестную юную деву, руки ее прекрасны, как птицы. Дай мне ладонь, может быть, я прочту там ее имя.
– А что скажет моя жена, не знаешь? Нет, сегодня мне не до болтовни, тетушка. – Сержант посмотрел на мальчика, меняющего над входом вывеску, и потер подбородок. – Мы ловим отродье старого Баслима. Ты его не видела?
Он еще раз поднял голову, наблюдая за возней наверху, и его зрачки слегка расширились.
– Я что, сижу тут и сплетни собираю, по-твоему?
– Мм… – Полицейский повернулся к напарнику. – Рой, пошарь-ка в заведении у Туза и не забудь про сортир. А я понаблюдаю за улицей.
– Есть, сержант!
Напарник ушел, и старший полицейский вновь повернулся к гадалке:
– Плохи дела, тетушка… Кто бы мог подумать, что старый Баслим, этот калека, станет шпионить против Саргона?
– И в самом деле, кто? – Она наклонилась вперед. – А правда, что он умер от страха прежде, чем его укоротили?
– У него был при себе яд. Старик, видно, заранее знал, что ему грозит. Из норы его вытащили почти мертвым. Вот уж позлился наш капитан.
– Зачем его укорачивали, если он уже помер?
– Ну-ну, ты же знаешь, тетушка: закон есть закон. Вот его и укоротили, хотя мне это тоже не нравится. – Сержант вздохнул. – Это печальный мир, тетушка. Как подумаю о несчастном парнишке, которому этот старый мошенник задурил голову… А теперь комендант с капитаном ждут не дождутся получить от парня ответы на вопросы, на которые так и не ответил старик.
– Какая им от него польза?
– Да никакой, естественно. – Сержант поковырял землю концом дубинки. – Но будь я на месте этого парня и знай, что старик помер, и у меня нет ответов на разные вопросы… я был бы уже ой как далеко отсюда. Нашел бы ферму подальше от города, где нужна дешевая рабочая сила. Но раз я не он, то пусть мне этот парень только попадется, от меня так просто не убежишь, уж я его отведу на допрос к капитану.
– Скорее всего, он сейчас зарылся где-нибудь в бобовые грядки и помирает от страха.
– Возможно. Но это все же лучше, чем расхаживать по городу в укороченном виде. – Сержант еще раз осмотрел улицу и крикнул: – Ладно, Рой! Чего ты там застрял?
Прежде чем уйти, он еще раз взглянул на Торби.
– Ну, пока, тетушка. Если увидишь его, кликни нас.
– Разумеется. Хайль Саргон!
– Хайль, хайль…
Полицейский медленно пошел прочь, а Торби продолжал делать вид, будто работает. Он изо всех сил пытался унять нервную дрожь. Из кабаре повалил народ, и тетушка заголосила, суля счастье, удачу и милости фортуны – все за одну монетку. Торби уже собирался спуститься, сложить стремянку, забросить ее в кабаре и смыться, когда в его лодыжку вцепилась чья-то рука.
– Что ты здесь делаешь?
Торби похолодел, но тотчас сообразил, что это всего лишь управляющий, разгневанный тем, что его вывеску разобрали. Не глядя вниз, Торби сказал:
– А что случилось? Вы же сами мне заплатили, чтобы я снял эту афишу.
– Я? Заплатил тебе?
– Ну конечно. Вы сказали мне… – Торби скосил глаза вниз и притворился изумленным и смущенным. – Ой, это были не вы!
– Еще бы! А ну, слезай!
– Не могу! Вы держите меня за ногу!
Человек отпустил Торби и отступил на шаг, чтобы мальчик мог спуститься.
– Не знаю, какой идиот велел тебе… – Увидев попавшее в луч света лицо мальчика, он запнулся и закричал: – Эй, это же парень того нищего!
Мужчина попытался его схватить, и Торби бросился бежать. Он лавировал между прохожими, а вслед ему несся вопль:
– Патруль! Патруль! Полиция!
Потом он снова оказался в темном дворе и, подгоняемый адреналином в крови, взлетел по водосточной трубе, словно по лестнице. Он остановился, лишь преодолев добрую дюжину крыш, уселся возле дымохода и, переведя дух, попытался собраться с мыслями.
Итак, отец мертв. Этого не могло быть, но это случилось. Старина Подди не стал бы говорить, не знай он наверняка. И голова отца в эту минуту торчит на колу возле пилона вместе с головами других бедолаг! На миг представив себе это ужасное зрелище, Торби сжался в комок и заплакал.
Прошло немало времени, прежде чем он поднял голову и встал на ноги, вытирая глаза костяшками пальцев.
Папа мертв. Ладно, что же теперь делать?
Во всяком случае, папа сумел избежать допросов. К горечи в душе Торби примешалась гордость. Папа был по-настоящему умным человеком, и, хотя они его поймали, он все же напоследок посмеялся над ними.
И все-таки, как же теперь быть?
Тетушка Сингам предупредила: надо скрыться. Сержант Подди предельно ясно сказал, чтобы он сматывался из города. Хороший совет. Если Торби не хочет, чтобы его укоротили, надо покинуть город затемно. Отец не хотел бы, чтобы Торби сидел, дожидаясь ищеек: надо действовать быстро и без промедления. К тому же папе уже ничем не поможешь, он мертв… Эй, постой-ка!
«Когда я умру, ты найдешь человека и передашь ему послание. Я могу положиться на тебя? Ты ничего не забудешь?»
Да, папа! Ты можешь быть уверен: я ничего не забыл и передам все слово в слово! И тут Торби впервые вспомнил, почему он вернулся домой раньше обычного: в порт прибыл корабль «Сису»; его шкипер был одним из тех людей, которые значились в списке отца. «Первому из тех, кого ты встретишь» – вот что сказал Баслим. Я не потерял голову, папа; я немножко растерялся, но теперь я вспомнил, я сделаю! Я сделаю то, что ты говорил. С яростной решимостью Торби сказал себе: это послание наверняка и есть то самое последнее и самое важное дело, которое не успел завершить отец. Ведь они сказали, что он шпион. Ну что ж, он поможет отцу довести дело до конца. Я все сделаю, папа! Мы им еще покажем!
Торби не мучали угрызения совести из-за той «измены», которую он собирался совершить: его привезли сюда как раба, против воли, он не испытывал никакой преданности Саргону, и Баслим никогда не пытался привить ему подобные чувства. Самым сильным из всех чувств, которые он питал к Саргону, был суеверный страх, но даже он отступил под натиском яростной жажды мести. Сейчас Торби не боялся ни полиции, ни самого Саргона; он просто хотел избежать встречи с ними, чтобы выполнить последнюю волю Баслима. Ну а если его поймают, то… он надеялся, что все же успеет сделать все необходимое прежде, чем его укоротят.
Если «Сису» все еще в порту…
О, он должен быть там! Тем не менее первым делом нужно узнать, не покинул ли корабль планету… Хотя, впрочем, нет, сначала нужно укрыться, пока не рассвело. Улизнуть от шпиков сейчас в миллион раз важнее, чем раньше, именно сейчас, когда до его тупой башки дошло, что есть еще кое-что, что он может сделать для папы.
Скрыться, убедиться, что «Сису» еще в порту, передать послание его шкиперу… и это притом, что вся полиция района брошена на его поиски…
Может быть, лучше добраться до космоверфи, где его никто не знает, и, вернувшись в порт кружным путем, найти «Сису»? Нет, так не годится: он уже чуть не попал в лапы тамошних патрулей, и все потому, что не знал местности. А здесь ему, по крайней мере, знаком каждый дом и большинство жителей.
Но ему нужна помощь. Не может же он просто выйти на улицу и заговорить с первым попавшимся космонавтом! Кто из друзей поможет ему… рискуя нарваться на неприятности с полицией? Зигги? Не будь дураком: Зигги тут же его продаст за обещанную награду. За пару минимов Зигги продаст родную мать – Зигги считает, что тот, кто не думает о своей выгоде в первую очередь, в последнюю и всегда – просто сосунок.
Кто же? Торби с огорчением подумал, что все его друзья одного с ним возраста и, так же как и он, мало что могут сделать. Он не знал, где ночует большинство из них, и, уж конечно, не мог рыскать по округе днем, чтобы встретиться с кем-нибудь. Что же касается тех немногих, что жили вместе с родителями и адреса которых он знал, то, во-первых, им вряд ли можно доверять, а во-вторых, их родичи сразу же побегут в полицию. В большинстве своем законопослушные граждане из тех, что были ему ровней, старались не лезть не в свое дело и не ссориться с властями.
Ему нужен кто-то из друзей папы.
Их он повычеркивал почти так же быстро. О большинстве этих людей он не мог сказать наверняка, близкие это друзья или просто знакомые. Единственный человек, до которого можно добраться и который сумеет помочь, – Мамаша Шаум. Как-то раз она приютила Торби и Баслима, когда их выкурили газом из подземелья, и у нее всегда находилось для Торби доброе слово и холодное питье.
Приближался рассвет, и мальчик тронулся в путь.
Мамаша Шаум содержала пивную и гостиницу в дальнем конце Веселой улицы, прямо напротив ворот порта, через которые звездолетчики выходили в город. Спустя полчаса, миновав немало крыш, пару раз спустившись в темные дворы и один раз перебежав через освещенную улицу, Торби оказался возле ее заведения. Он не осмелился войти прямо в дверь: его увидело бы слишком много народу и Шаум была бы вынуждена вызвать патруль. Он подумал было о черном ходе и присел на корточки между двумя мусорными баками, присматриваясь, но потом рассудил, что, судя по голосам, на кухне битком народу.
Но когда он добрался до крыши, почти рассвело. Он все-таки отыскал чердачный люк, но ни открыть его, ни сломать голыми руками оказалось невозможно. Торби посмотрел во двор, рассчитывая спуститься вниз и, плюнув на все, проникнуть в дом с черного хода. Солнце почти взошло, и надо было спрятаться любой ценой. Заглянув за край крыши, он заметил вентиляционные отверстия – по одному с каждой стороны чердака. Они были едва ли шире его плеч, но они вели в дом. Их проемы были забраны деревянными ставнями, но после нескольких неудачных попыток и посадив множество царапин ему все же удалось выбить одну из них ногой. Затем он попытался выполнить почти невозможный трюк. Босыми ногами Торби ступил на край проема и скользнул внутрь. Он влез по пояс, но набедренная повязка зацепилась за острые обломки ставни и не дала ему пролезть дальше. Он застрял, как пробка. Ноги оказались внутри, а руки, грудь и голова – снаружи. Он торчал из стены, как горгулья и был не в силах пошевелиться, а небо делалось все светлее и светлее.
Мальчик рванулся что есть силы, и повязка порвалась. Он провалился вниз, ударившись головой и едва не потеряв сознание. Он замер и перевел дух, а затем кое-как приладил ставню на место. Конечно, она теперь не задержит всяких вредных зверьков, но снизу, с расстояния в четыре этажа, может обмануть глаз. Только теперь до него дошло, что он чуть не свалился с высоты этих четырех этажей.
Крыша была такая низкая, что по чердаку можно было передвигаться только ползком. Торби лихорадочно обшарил его в поисках люка. Первая попытка не увенчалась успехом, и мальчик даже засомневался, есть ли он здесь вообще. Торби знал, что в некоторых домах есть лаз на чердак, но, вообще-то, он мало что знал о такого рода жилищах, поскольку Торби не часто доводилось в них бывать.
Он смог отыскать лаз, только когда солнечные лучи пробились через вентиляционные отверстия и осветили чердак. Лаз оказался с противоположной стороны, ближе к улице.
И он был заперт снизу.
Но крышка оказалась не такой прочной, как ставня. Торби осмотрелся, нашел тяжелый прут, брошенный здесь каким-то строителем, и стал долбить им дерево. В конце концов он выбил сучок, отложил прут в сторону и заглянул в отверстие.
Под ним была комната; Торби разглядел кровать, на которой лежал человек.
Он решил, что большей удачи и быть не может. Ему предстоит иметь дело только с одним человеком, и он уговорит его найти Мамашу Шаум, не поднимая тревоги. Он перестал наблюдать, сунул в отверстие палец и нащупал запор, потом ногтем отодвинул защелку и бесшумно поднял крышку.
Человек на кровати даже не шевельнулся.
Торби спустился в люк, уцепившись пальцами за его края, потом прыгнул и сжался в комок, стараясь не шуметь.
Человек уже сидел на постели, нацелив на него пистолет.
– Долго же тебя пришлось ждать, – произнес женский голос. – Уже целый час слушаю, как ты там скребешься.
– Матушка Шаум! Не стреляйте!
Она подалась вперед, всматриваясь в мальчика:
– Мальчишка Баслима. – Женщина тряхнула головой. – Да, парень, видочек у тебя… и от тебя пахнет жареным, как от горящего матраса… Зачем ты сюда забрался?
– Мне больше некуда идти.
Она нахмурилась:
– Я полагаю, это комплимент… хотя лично я предпочла бы заразиться проказой. – Она вылезла из постели в одной ночной рубашке и, прошлепав босыми ступнями к окну, выглянула наружу. – Ищейки здесь, ищейки там… ищейки обнюхивают каждый угол и распугивают моих клиентов… Ты, парень, наделал больше переполоху, чем те бунты на заводах. Почему бы тебе сразу не покончить с собой?
– Вы не спрячете меня, матушка?
– Кто сказал, что не спрячу? Я никогда еще никого не закладывала. Но я вовсе не обязана радоваться этому. – Она сердито посмотрела на мальчика. – Когда ты ел в последний раз?
– Э-э-э… Не помню.
– Сейчас соберу чего-нибудь… полагаю, заплатить ты не сможешь? – Она бросила на Торби колючий взгляд.
– Я не голоден. Матушка, вы не знаете, «Сису» еще в порту?
– Что? Не знаю. Впрочем, знаю; да, он еще здесь, вечером ко мне заходили двое мальчиков из экипажа. А зачем тебе?
– Я должен передать шкиперу послание. Я должен с ним встретиться. Обязательно!
Мамаша Шаум издала полный отчаяния стон:
– Он вламывается в дом порядочной женщины, будит ее посреди ночи, он валится ей на голову, рискуя ее жизнью, здоровьем и лицензией. Он весь грязный, ободранный и весь в крови, и он, конечно же, изгадит мои чистые полотенца, а ведь цены в прачечной еще те! Он голодный и не может заплатить за еду… И после всего этого он еще смеет нагло требовать, чтобы я бегала по его поручениям!
– Я не голоден… и меня вовсе не волнует, дадут мне помыться или нет. Но я должен увидеться с капитаном Краузой.
– Будь любезен, не командуй в моей собственной спальне. Насколько я знаю старого мошенника, с которым ты жил, он избаловал тебя и недостаточно часто лупил. Тебе придется подождать, пока не придет кто-нибудь с «Сису», чтобы я могла передать весточку капитану. – Она повернулась к двери. – Вода в кувшине, полотенце – на вешалке. Давай отмывайся!
Мамаша Шаум вышла.
Умывшись, Торби почувствовал себя лучше. На туалетном столике нашелся заживляющий порошок, и он обработал свои царапины. Шаум вернулась и положила перед Торби солидный кусок мяса между двумя ломтями хлеба, поставила кувшин молока и, ни слова не говоря, вышла из комнаты. Торби и мысли не допускал, что сможет есть после смерти папы, но теперь у него вновь разыгрался аппетит. Встреча с Мамашей Шаум успокоила мальчика.
Хозяйка вернулась:
– Дожевывай и прячься. Ходят слухи, что полиция собирается обыскать каждый дом.
– Да? Тогда мне пора сматываться.
– Заткнись и делай то, что я говорю. Прячься.
– Куда?
– Сюда, – ответила она, указывая пальцем.
В углу был встроенный в стену шкафчик с пуфиком наверху. Главным его недостатком были размеры. Шириной он был с человеческое туловище, но высота его составляла лишь треть роста взрослого мужчины.
– Сюда? Вряд ли я туда втиснусь.
– То же самое подумают и сыщики. Давай быстрее. – Она откинула крышку, вытащила какое-то барахло и приподняла заднюю стенку шкафчика. В стене открылось отверстие, ведущее в смежную комнату. – Суй туда ноги и не воображай, что ты первый, кто здесь прячется.
Торби влез в шкафчик и, просунув ноги в отверстие, лег на спину; опущенная крышка была в нескольких сантиметрах от его лица. Мамаша Шаум набросала сверху тряпья.
– Как ты там?
– Все в порядке. Матушка, а он правда мертв?
Ее голос смягчился.
– Да, малыш. Это очень печально.
– Вы уверены?
– Поначалу я тоже сомневалась, зная старика. И решила прогуляться к пилонам, убедиться. Это он. И знаешь, что я тебе скажу? У него на лице улыбка, будто он, как всегда, перехитрил их… Да так оно и есть. Они ох как не любят, когда человек умирает до допроса. – Она опять вздохнула. – Поплачь сейчас, если хочешь, но только тихо. Услышишь кого-нибудь – молчи.
Крышка захлопнулась. Торби боялся задохнуться, но через некоторое время понял, что в шкафчике были дыры для вентиляции. Воздуха не хватало, но дышать было можно. Он повернул голову, чтобы наваленная сверху одежда не давила на нос.
Потом он немного поплакал и уснул.
Его разбудили шаги и голоса, раздавшиеся очень вовремя: спросонья он едва не сел в своем укрытии. Крышка над ним приподнялась и вновь захлопнулась, оглушив его; мужской голос сказал:
– В этой комнате пусто, сержант!
– Посмотрим! – Торби узнал голос Подди. – Ты забыл про чердак. Давай лестницу.
– Там ничего нет, – сказала Мамаша Шаум. – Наверху ничего, кроме воздуха, сержант.
– Я сказал: «посмотрим».
И через несколько минут добавил:
– Дай-ка фонарик… Хм… вы правы, Мамаша… Но он здесь был!
– Что?
– В том конце крыши выломана ставня и пыль потревожена. Я думаю, он пробрался через чердак, спустился в вашу спальню и убежал.
– Святые и дьяволы! Меня могли убить в собственной постели. И это защита нашей полиции?
– Вы же не пострадали… И все-таки я посоветовал бы вам починить ставню, иначе у вас поселятся змеи и прочие их родственники. – Он помолчал и продолжил: – Мне думается, он хотел отсидеться где-нибудь в этом районе, но понял, что это опасно, и вернулся в развалины. Что ж, если так, мы, конечно же, выкурим его оттуда еще до вечера.
– Вы полагаете, я смогу спокойно ложиться в свою постель?
– Полагаешь, ему нужна старая кошелка, вроде тебя?
– Фи, как грубо! А я-то собиралась предложить вам промыть горло от пыли.
– Да? Ну что ж, идемте на кухню и обсудим это. Быть может, я не прав.
Торби услышал, как они уходят и уносят лестницу. Наконец он осмелился снова дышать.
Вскоре Мамаша Шаум вернулась и, ворча, откинула крышку:
– Можешь размять ноги. Но будь готов сигануть обратно. Три пинты моего лучшего пива! Тоже мне полицейские!

Глава 6

Шкипер «Сису» появился в тот же вечер. Капитан Крауза был высоким, красивым и крепким мужчиной; озабоченное выражение лица и жесткая складка у рта говорили о привычке командовать и нести на своих плечах бремя ответственности. Он был явно зол на себя и на того человека, который осмелился оторвать его от повседневных забот из-за какой-то глупости. Капитан бесцеремонно оглядел Торби с ног до головы:
– Так что, матушка Шаум, это и есть тот человек, который говорил, будто у него ко мне срочное дело?
Капитан изъяснялся на языке торговцев Девяти миров, жаргонном варианте саргонезского, лишенном склонений и спряжений и имевшем чисто рудиментарный позиционный синтаксис. Но Торби понимал это наречие. Он ответил:
– Если вы – капитан Фьялар Крауза, то у меня есть к вам послание, благородный господин.
– Не называй меня «благородным господином». Да, я и есть капитан Крауза.
– Да, благор… то есть я хотел сказать, да, капитан.
– Если у тебя есть что сказать, то я слушаю.
– Да, капитан. – И Торби принялся излагать послание Баслима на языке Суоми: – «Капитану Фьялару Краузе, шкиперу звездолета „Сису“, от Баслима Калеки. Приветствую тебя, мой старый друг! Я передаю привет также твоей семье, клану и всей родне. Свидетельствую мое уважение твоей достопочтенной матери. Я говорю устами своего приемного сына. Он не понимает финского; я обращаюсь к тебе в частном порядке. Когда ты получишь это послание, меня уже не будет в живых…»
Крауза, уже начавший улыбаться, вдруг вскрикнул от изумления. Торби умолк.
– Что он говорит? – вмешалась Мамаша Шаум. – Что это за язык?
– Это мой язык, – отмахнулся Крауза. – Так это правда? То, что говорит мальчишка?
– Какая правда? Откуда мне знать? Я не понимаю эту трескотню.
– О! Прошу прощения! Он говорит, что старый нищий, который болтался на площади и называл себя Баслимом, умер. Это правда?
– Ага! Конечно это правда. Я сама могла сказать вам, кабы знала, что вам интересно. Все знают о том, что он мертв.
– Похоже, все, кроме меня. А что с ним случилось?
– Его укоротили.
– Укоротили? За что?
Она пожала плечами:
– Почем мне знать? Ходят слухи, что он не то отравился, не то сделал еще что-то. В общем, убил себя сам, чтобы не попасть к ним на допрос. Но я не знаю наверняка. Я всего лишь бедная старая женщина, стараюсь жить честно, а цены с каждым днем растут… Полиция Саргона не делится со мной своими секретами.
– Но если… впрочем, не важно. Он обвел их вокруг пальца? Это очень на него похоже. – Крауза обернулся к Торби. – Ну что ж, продолжай, закончи свое послание.
Прерванный на полуслове, Торби был вынужден вернуться к самому началу.
Крауза с нетерпением дождался, пока мальчик дошел до слов «…уже не будет в живых. Мой сын – это все, что у меня было, и я доверяю его твоим заботам. Прошу тебя помочь ему и воспитать его, как это сделал бы я. Я хотел бы, чтобы ты при первой же возможности передал мальчика капитану какого-либо военного корабля гвардии Гегемонии. Скажи, что он – похищенный гражданин Гегемонии и что ему нужно помочь в поисках семьи. Если они возьмутся за дело как следует, то смогут установить его личность и вернуть парня родным. В остальном всецело полагаюсь на твой опыт. Я велел ему слушаться тебя и полагаю, что он будет это делать. Он хороший мальчик, разумеется со скидкой на возраст и житейский опыт, и я с легким сердцем доверяю его тебе. А теперь я должен уйти. Я прожил долгую и богатую событиями жизнь и вполне доволен ею. Прощай».
Капитан закусил губу, и на его лице появилось такое выражение, будто он с трудом сдерживает слезы. Наконец он хрипло произнес:
– Все ясно. Что ж, парень, ты готов?
– Сэр?
– Я забираю тебя с собой. Или Баслим тебе не сказал?
– Нет, сэр. Но он велел мне делать все, что вы скажете. Я должен пойти с вами?
– Да. Как скоро ты сможешь отправиться в путь?
Торби сглотнул:
– Хоть сейчас, сэр.
– Тогда идем. Я должен вернуться на корабль. – Капитан осмотрел Торби. – Матушка, нельзя ли подыскать для него что-нибудь поприличнее? Не могу же я взять на борт такого оборванца. Впрочем, не надо. Тут на улице есть лавочка, я сам куплю ему костюм и все, что нужно.
Женщина слушала его с возрастающим изумлением.
– Вы забираете его на свой корабль? – спросила она наконец.
– А вы против?
– Что? Вовсе нет… если вас не заботит, что его разорвут на куски.
– О чем это вы?
– Вы с ума сошли? По пути отсюда до ворот порта вы встретите не меньше шести ищеек, которые ради вознаграждения готовы землю рыть!
– Хотите сказать, что этот парень в бегах?
– Как вы думаете, чего ради я стала бы прятать его в своей спальне? Он жжется почище кипящего сыра!
– Но почему?
– Откуда мне знать? Только это так.
– Вы же не думаете, будто такой вот парнишка может знать о делах Баслима так много, что они…
– Давайте не будем говорить о том, что делал или мог сделать Баслим. Я – законопослушная гражданка Саргона… и мне вовсе не хочется, чтобы меня укоротили. Вы говорите, что берете мальчишку на свой корабль. Я говорю «отлично!». Я рада избавиться от хлопот. Но как?
Крауза пощелкал костяшками пальцев.
– Я полагал, – медленно проговорил он, – что должен лишь провести его через ворота и заплатить эмиграционный сбор.
– Вы ошиблись, так что забудьте об этом. Нет ли возможности взять его на борт, минуя ворота?
Капитан явно встревожился:
– Тут настолько строго с контрабандой, что мой корабль будет конфискован, если парня засекут. Вы просите меня рискнуть своим кораблем… своей головой… и всем экипажем.
– Я не прошу вас рисковать. У меня своих забот достаточно. Я лишь объяснила, как обстоят дела. Если хотите знать мое мнение, то попытка увезти Торби – чистое безумие.
– Капитан Крауза… – подал голос Торби.
– Чего тебе, парень?
– Папа велел мне делать все, что вы скажете… Но я уверен, что он не захотел бы, чтобы вы рисковали своей шеей из-за меня. – Торби проглотил подкативший к горлу комок. – Я не пропаду. Со мной все будет в порядке.
Крауза нетерпеливо рубанул ладонью воздух.
– Нет! Нет! – сурово произнес он. – Баслим хотел, чтобы я это сделал… а долги надо платить! Всегда!
– Не понимаю.
– А тебе и не нужно понимать. Баслим хотел, чтобы я забрал тебя с собой, значит быть по сему. – Он повернулся к Мамаше Шаум. – Вопрос один: как это сделать? У вас есть какие-нибудь идеи?
– Мм… Есть одна мыслишка. Пойдемте обсудим ее. – Она повернулась. – А ты, Торби, лезь назад в свое укрытие и будь осторожен. Возможно, мне придется кое-куда сходить.

На другой день, незадолго до наступления комендантского часа, большой портшез покинул Веселую улицу. Патрульный остановил его, и из-за занавески высунулась голова Мамаши Шаум. Патрульный удивился:
– Уезжаете? Кто же будет заботиться о ваших клиентах, Мамаша?
– У Мюры есть ключи, – ответила женщина. – Но ты, как добрый друг, все же пригляди за моим заведением. Мюре не хватает моей твердости.
Мамаша Шаум вложила что-то в ладонь полицейского. Это «что-то» тотчас исчезло.
– Договорились. Вас не будет всю ночь?
– Надеюсь, что нет. Возможно, лучше иметь пропуск, как ты думаешь? Я хотела бы, завершив дела, сразу вернуться домой.
– Сейчас с пропусками строго.
– Все еще ищут мальчишку того нищего?
– В общем-то, да. Но мы его найдем. Если он удрал за город, то сдохнет с голоду. Если остался здесь, его затравят.
– Ну, меня-то вы с ним не спутаете. Так как насчет краткосрочного пропуска для старой женщины, которой нужно нанести частный визит? – Она положила на дверцу руку – между пальцами торчал уголок банкноты.
Патрульный взглянул на бумажку и заозирался по сторонам:
– До полуночи хватит?
– Думаю, этого достаточно.
Полицейский вытащил книжку с бланками, что-то нацарапал в ней, потом вырвал страничку и протянул женщине. Как только она взяла документ, деньги исчезли.
– И пожалуйста, не задерживайтесь позже полуночи.
– Надеюсь управиться раньше.
Он заглянул в портшез, затем осмотрел его снаружи. Четверо носильщиков стояли спокойно, не говоря ни слова, да оно и неудивительно, поскольку все они были лишены языка.
– Откуда они? Из гаража «Зенит»?
– Я всегда вызываю оттуда.
– Кажется, я их узнаю. Неплохо подобраны.
– Осмотри их хорошенько. Может, среди них – сын нищего.
– Эти здоровые волосатые скотины? Бросьте, матушка!
– Пока, Шол.
Носильщики плавно подняли портшез и трусцой двинулись вперед. За углом Шаум приказала им замедлить ход и плотно задернула занавески. Похлопала по разбросанным вокруг диванным подушкам:
– Как ты там?
– Вы меня почти раздавили, – ответил слабый голос.
– Лучше быть раздавленным, чем укороченным. Сейчас станет чуть полегче. Ну и острые же у тебя коленки!
Всю последующую милю она сосредоточенно переодевалась и обвешивалась драгоценностями. Затем опустила вуаль так, что видны были только ее живые черные глаза. Покончив с этим, высунула наружу голову и отдала несколько приказаний старшему носильщику; портшез свернул направо, к космопорту. Когда они добрались до высокого глухого забора, уже почти стемнело.
Ворота для космонавтов находятся в самом начале Веселой улицы. Пассажирский выход был расположен восточнее, в здании эмиграционного контроля. Еще дальше, в районе складов, были торговые ворота, через которые везли грузы, и таможня. Еще дальше, в нескольких милях, находились ворота космоверфи. А между верфью и торговыми воротами была маленькая калитка для знати, для тех ее представителей, у которых хватало денег на содержание собственных космических яхт.
Портшез достиг ограды космопорта неподалеку от торговых ворот, свернул и двинулся вдоль стены к воротам, представлявшим собой несколько проездов, ведущих к разгрузочным докам. Каждый проезд преграждал барьер, подле которого надлежало разгружать прибывшие фургоны. Здесь работали инспекторы Саргона: взвешивали, обмеряли, протыкали и просвечивали грузы, прежде чем пропустить их за барьер, откуда портовые машины доставляли их к кораблям.
Этой ночью барьер третьего дока был открыт: заканчивалась погрузка вольного торговца «Сису». Его хозяин наблюдал за ее ходом, препираясь с инспекторами и не забывая время от времени, как было заведено с незапамятных времен, «подмазывать» скрипучий механизм таможни. В расчетах ему помогал младший офицер корабля, стоявший рядом с блокнотом и карандашом.
Лавируя между фургонами, портшез приблизился к открытому доку. Оглянувшись, хозяин «Сису» заметил даму под вуалью, обозревавшую царящую здесь суматоху. Мельком посмотрев на часы, Крауза сказал младшему офицеру:
– Еще одно место, Ян. Отправляйтесь с этим грузовиком, а я поеду на последнем.
– Есть, сэр. – Молодой человек забрался в машину и велел шоферу трогаться.
Освободившееся место тут же занял пустой грузовик. Работа шла быстро, но хозяин нашел к чему придраться. Он был чем-то недоволен и потребовал начать все сначала. Старший грузчик хотел было возмутиться, но хозяин прервал его, вновь взглянув на часы:
– Время еще есть. Я не хочу, чтобы контейнеры поломались прежде, чем мы доставим их к кораблю. Груз денег стоит. Так что уложите его получше.
Портшез двинулся вдоль забора. Вскоре совсем стемнело. Дама под вуалью посмотрела на светящиеся часы-перстень и велела носильщикам перейти на рысь.
Наконец они добрались до калитки для знати. Дама высунула голову и крикнула:
– Открывайте!
У ворот дежурили двое охранников. Один – в маленькой караулке, другой снаружи. Он открыл ворота, но, как только портшез двинулся вперед, преградил дорогу жезлом. Остановившись, носильщики опустили портшез на землю. При этом его правая дверца была обращена к воротам.
Дама крикнула:
– С дороги! Яхта лорда Мерлина!
Преградивший путь охранник заколебался:
– Есть ли у миледи пропуск?
– Ты что, сдурел?
– Если у госпожи нет пропуска, – медленно проговорил тот, – то, возможно, она предъявит какое-нибудь подтверждение тому, что лорд Мерлин ожидает ее?
Голос женщины доносился из темноты; у охранника хватило ума не светить ей в лицо фонариком. У него был многолетний опыт общения с благородными господами. И все же голос дамы звучал сердито, она кипела от злости, будто котел.
– Ну, если ты и впрямь сдурел, что ж, свяжись с лордом. Позвони ему на яхту, и я уверяю тебя, ты очень его обрадуешь!
Из будки вышел второй охранник:
– Что-то случилось, Шон?
– О нет.
Двое охранников принялись шептаться. Младший отправился в караулку звонить на яхту лорда Мерлина, второй остался ждать снаружи.
Однако у дамы, похоже, кончились остатки терпения. Распахнув дверцу, она выскочила наружу и, словно разъяренная тигрица, ринулась в караульное помещение, сопровождаемая изумленным охранником. Звонивший отнял палец от клавиш, так и не добившись соединения, оглянулся… и почувствовал, что у него подгибаются ноги. Он и не представлял себе, что дела его настолько плохи. Перед ним стояла не ветреная инфанта, удравшая от своей дуэньи, а разгневанная матрона, вполне способная упечь человека на общественные работы, а то и куда подальше. И, судя по ее норову, она вполне могла так и сделать. Охранник с разинутым ртом слушал ее цветистую едкую брань и думал о том, что сегодняшний день – самый черный и мрачный из всех за все годы его службы у калитки для благородных господ и леди.
Внимание обоих стражников было целиком поглощено красочной речью Мамаши Шаум. Тем временем от портшеза отделилась маленькая фигурка, шмыгнула в открытые ворота и вскоре исчезла из виду, скрывшись во мраке, окутывавшем стартовую площадку. Торби бежал, каждую секунду ожидая жуткого обжигающего разряда из парализующего пистолета, но у него достало храбрости не потерять голову и ориентировку. Отыскав по разметке нужную полосу, он ничком бросился на асфальт, хватая ртом воздух.
А в это время у ворот Мамаша Шаум умолкла, чтобы перевести дух.
– Госпожа, – попытался как-то успокоить ее один из охранников, – если вы дадите нам возможность дозвониться до…
– Забудьте об этом! Впрочем, нет! Помните! Не далее завтрашнего дня вы получите весточку от лорда Мерлина. – Мамаша Шаум рухнула на сиденье портшеза.
– Госпожа, прошу вас…
Она пропустила его слова мимо ушей и отдала отрывистое приказание рабам. Те подняли портшез и сразу пошли рысью. Рука одного из стражников дернулась к поясу, словно он почуял что-то неладное, но потом замерла. Охранник не рискнул подстрелить носильщика знатной дамы, что бы там ни было у нее на уме.
К тому же на самом деле она ничего такого не сделала.
Когда владелец «Сису» наконец-таки остался доволен тем, как загружена последняя машина, он забрался на трейлер, взмахом руки велел водителю трогаться и двинулся вперед, к кабине.
– Эй, ты! – крикнул он, постучав в заднее окошко.
– Да, капитан? – донесся слабый голос водителя.
– Я видел знак «стоп» на дороге, там, где она выходит на полосу, ведущую к кораблям. Я заметил, что большинство водителей даже не обращают на него внимания.
– Ах этот? Та дорога обычно пуста. Ею пользуются только благородные, потому и стоит знак.
– Об этом я и говорю. В любой момент может появиться кто-то из них, и я просрочу старт из-за дурацкой дорожной аварии с участием кого-то из вашей знати. А тогда меня могут задержать на много девятидневок. Так что остановитесь там, ясно?
– Как скажете, капитан. Чай, деньги вы платите.
– Это точно.
Банкнота в полстеллара пропутешествовала через щель в кабину.
Когда грузовик притормозил, Крауза подошел к заднему борту. Машина остановилась, капитан наклонился и втащил в кузов Торби:
– Тихо!
Мальчик кивнул, сдерживая дрожь. Капитан достал инструменты и занялся одним из контейнеров. Вскоре стенка у контейнера отвалилась, и капитан, откинув джутовую ткань, принялся выгребать наружу листья верги, стоившие бешеных денег на любой другой планете. Вскоре получилось нечто вроде большой норы, а фунтов сто листьев оказались разбросаны по полю.
– Лезь сюда!
Торби протиснулся в нору, стараясь сжаться как можно плотнее. Крауза натянул ткань, прибил планки и запечатал контейнер поддельной печатью инспекции, вручную изготовленной в мастерских звездолета. Потом выпрямился и смахнул со лба пот. Машина свернула к погрузочной площадке «Сису».
Капитан лично проследил за окончанием погрузки. Рядом стоял инспектор Саргона, отмечая каждый контейнер, каждый ящик, исчезавший в трюме. Потом Крауза должным образом отблагодарил инспектора и шагнул в подъемник вместо того, чтобы воспользоваться пассажирским лифтом. Оператор осторожно повел подъемник вверх, так как в гондоле стоял человек. Трюм был заполнен почти до отказа; груз уже принайтовили, и экипаж взялся за последние ящики. Даже капитан приложил руку, во всяком случае помог перекантовать один из контейнеров. Освободив груз от талей, экипаж задраил грузовой люк и начал герметизацию. Капитан Крауза вновь полез в карман и, достав инструмент, начал вскрывать контейнер.
Два часа спустя Мамаша Шаум стояла у окна спальни и смотрела в сторону космопорта. Она бросила взгляд на часы. С башни взмыла зеленая ракета. Через несколько секунд в небо взметнулся столб белого пламени. Когда донесся рев двигателей, женщина мрачно усмехнулась и спустилась посмотреть, как идут дела. Ведь одной Мюре нипочем не справиться.

Глава 7

Первые несколько миллионов миль полета Торби провел в тягостных сомнениях, не совершил ли он ошибку.
Он потерял сознание от испарений листьев верги и очнулся в крошечной одноместной каюте. Пробуждение было болезненным: хотя на «Сису» во время прыжка поддерживалась стандартная сила тяжести, его тело почувствовало незначительное отличие от гравитации на Джаббале, а кроме того, ощутило и более тонкую разницу между искусственным полем тяготения и естественным притяжением планеты. Его тело решило, что он вновь попал в лапы работорговцев, и ему впервые за многие годы приснился кошмар.
Его усталый, одурманенный мозг мучительно медленно выплывал из жуткого сна.
Наконец Торби окончательно пришел в себя и, осмотревшись, сообразил, что находится в безопасности на борту «Сису». Он облегченно вздохнул и с волнением подумал о том, что он куда-то летит. Новизна и перемены оттеснили на задний план даже горечь потери Баслима. Он огляделся.
Помещение, в котором он находился, имело форму куба с длиной стороны, превышавшей собственный рост Торби на фут или чуть больше. Он лежал на койке, занимавшей половину каюты, и под ним был настоящий, удивительно мягкий матрас из теплого, упругого и гладкого материала. Торби потянулся и зевнул, удивляясь роскоши, в которой живут торговцы. Затем спустил ноги на палубу и встал.
Койка беззвучно поднялась и утонула в переборке. Торби, как ни старался, не смог понять, каким образом снова опустить ее. Наконец он прекратил свои потуги. Он выспался и теперь хотел осмотреться.
Когда он открыл глаза, потолок слабо светился, а когда встал, свет стал ярче. Но и при свете он не увидел дверей. С трех сторон его окружали металлические панели, каждая из которых могла оказаться дверью, но ни на одной не было видно ни петель, ни замков, ни других привычных деталей.
Торби подумал, что его вполне могли запереть, но это его не обеспокоило. Он жил в подземелье, а трудился на площади, так что ему были неведомы ни клаустрофобия, ни агорафобия; Торби лишь хотелось найти дверь, и он подосадовал, что не может этого сделать. Даже если дверь закрыта, капитан Крауза вряд ли станет держать его взаперти слишком долго, подумал Торби. Но дверь так и не нашлась.
На палубе лежали шорты и рубашка. Он проснулся обнаженным, как спал всегда. Взяв одежду, Торби робко помял ее в руках, дивясь ее великолепию. Он вспомнил, что примерно такие же вещи носят большинство космонавтов, и его на миг охватил восторг оттого, что теперь и ему доступна подобная роскошь. Но мгновение спустя его разум отверг столь дерзкое предположение.
Однако затем Торби вспомнил, что капитан Крауза не хотел, чтобы мальчик появлялся на борту в своей обычной одежде, – да, капитан собирался зайти в лавку на Веселой улице, где продают товары для космонавтов! Он так и говорил!
Наконец Торби убедил себя в том, что одежда приготовлена для него. Для него! Набедренная повязка исчезла, а капитану вряд ли хочется, чтобы Торби ходил по кораблю нагишом. Он не страдал излишней застенчивостью; условности на Джаббале больше касались высших сословий. Тем не менее одежду носили все.
Торби оделся, дивясь собственному нахальству. Сначала он натянул шорты задом наперед и лишь потом, заметив оплошность, надел их как следует. Рубашку, похожую на пуловер, он также надел неправильно, но это не так бросалось в глаза. Полагая, что он сделал все как нужно, Торби не стал переодеваться. Он почувствовал неодолимое желание посмотреться в зеркало. Шорты и рубашка были простого покроя, без особенных украшений, светло-зеленого цвета, из крепкого недорогого материала; это была обычная роба, взятая со склада корабля. Одежду такого типа столетиями носили мужчины и женщины многих планет. Но истинно говорю вам, и Соломон во всей славе своей не был одет, как Торби! Оглаживая костюм, он мечтал только об одном: чтобы кто-нибудь еще увидел его в этом великолепии. Он принялся с удвоенным рвением разыскивать дверь.
Дверь отыскалась сама. Проведя рукой по переборке, Торби почувствовал дуновение и, оглянувшись, увидел, что одна из панелей исчезла. За ней был коридор.
По выгнутому коридору к Торби приближался молодой человек. Торби был вне себя от радости, увидев, что одежда на человеке мало чем отличается от его. Он шагнул вперед и вежливо приветствовал юношу на саргонезском жаргоне торговцев.
Глаза молодого человека скользнули по Торби, но он прошел мимо, как будто здесь больше никого не было. Торби запнулся, озадаченный и немного обиженный. Потом повторил приветствие на интерлингве.
Человек исчез прежде, чем Торби успел пустить в ход другие известные ему языки. Он пожал плечами и решил не обращать внимания. Нищему обижаться не пристало – таким меньше подают. Торби принялся изучать звездолет.
За двадцать минут ему удалось увидеть немало интересного. Во-первых, «Сису» оказался намного больше, чем он думал. До сих пор ему не доводилось видеть космический корабль изнутри, разве что сомнительного достоинства интерьеры невольничьего трюма. На расстоянии звездолеты, стоявшие на площадке космопорта, выглядели весьма внушительно, но не такими громадами! Во-вторых, Торби удивило число людей на борту. Он знал, что экипажи грузовиков Саргона, курсирующих между планетами Девяти миров, состоят из шести-семи человек, а здесь он за считаные минуты встретил в несколько раз больше людей обоих полов и самых разных возрастов.
В-третьих, Торби с огорчением заметил, что к нему здесь относятся пренебрежительно. Люди либо вовсе не удостаивали его взглядом, либо не отвечали на обращенные к ним слова; если бы он вовремя не отступал в сторону, они, похоже, запросто могли бы пройти сквозь него. Единственным человеком, с которым ему почти удалось пообщаться, была крошечная девочка, едва научившаяся ходить. В ответ на его попытку заговорить она посмотрела на него серьезными, чуть печальными глазами, но ее тут же утащила женщина, которая даже не взглянула на Торби.
Такое обращение было ему хорошо знакомо; именно так знать Джаббала относилась к людям его касты. Благородные не видели их, бедняков как бы не существовало, и даже милостыню им передавали через рабов. На Джаббале Торби не обижало подобное отношение – это было естественно и в порядке вещей, и он не чувствовал себя из-за этого отверженным или оскорбленным. Его всегда окружали добрые друзья, такие же, как и он, бедняки, и Торби никогда не ощущал себя изгоем.
Но, знай он, что члены экипажа «Сису» будут относиться к нему так же, как джаббалская знать, он ни за что не взошел бы на борт, даже чтобы скрыться от ищеек. Однако такого он никак не ожидал. Капитан Крауза, услышав послание Баслима, отнесся к мальчику дружелюбно, пусть даже по-отечески грубовато, и Торби полагал, что экипаж «Сису» станет воспринимать его так же, как командир звездолета.
Он бродил по стальным коридорам, чувствуя себя привидением в царстве живых, и в конце концов, загрустив, решил вернуться в каюту, в которой проснулся час назад. Но тут же понял, что заблудился. Он по памяти восстановил дорогу назад (уроки Баслима пошли ему впрок), но обнаружил лишь безликий туннель. Торби начал поиски сызнова и, ощутив некое неудобство, решил, что найдет он свою каюту или нет, но туалет отыщет, даже если ему придется схватить кого-нибудь и как следует встряхнуть, чтобы дознаться, где это место.
Он сунулся в какую-то дверь, но, услышав исполненный негодования женский визг, поспешно повернулся и вышел. Дверь за его спиной тут же захлопнулась.
Вскоре его догнал шедший быстрым шагом мужчина, который заговорил с ним на интерлингве:
– Какого черта ты тут шляешься и повсюду суешь свой нос?
Торби почувствовал облегчение. Нет ничего хуже одиночества. Уж лучше брань, чем полное пренебрежение.
– Я заблудился, – робко произнес он.
– А чего тебе на месте не сиделось?
– Я не знал, что должен был… простите, благородный сэр. К тому же там не было туалета.
– Ясно. Туалет расположен напротив твоей каюты.
– Я не знал, благородный сэр.
– Мм… да уж, конечно не знал. Кстати, я не «благородный сэр», а первый помощник главного энергетика. Постарайся запомнить. Пошли.
Мужчина схватил Торби за руку и быстро потащил его по лабиринту к тому самому туннелю, откуда он только что вышел. Мужчина провел его рукой по шву в стальной переборке.
– Вот твоя каюта.
Панель скользнула в сторону.
Потом мужчина повернулся и точно так же тронул противоположную переборку:
– Это гальюн для холостяков правого борта. – Увидев, что Торби смутился при виде незнакомых приспособлений, человек с легким презрением проинструктировал его, а потом проводил мальчика обратно в каюту. – Оставайся здесь. Поесть тебе принесут.
– Первый помощник главного энергетика, сэр?
– Что еще?
– Нельзя ли мне поговорить с капитаном Краузой?
Мужчина удивился:
– Ты полагаешь, у шкипера нет других забот, кроме как заниматься тобой?
– Но…
Офицер ушел, и Торби обращался к стальной переборке.
Вскоре появилась еда. Юнец, притащивший поднос, держался так, словно в каюте вообще никого не было. Спустя некоторое время он принес еще несколько тарелок и забрал опустевшие. Торби почти удалось заставить его обратить на себя внимание: уцепившись за поднос, он заговорил на интерлингве. В глазах молодого человека сверкнула искра понимания, но он ответил лишь презрительным:
– Фраки!
Торби не знал этого слова, но интонацию, с какой оно было произнесено, понял прекрасно.
Фраки – это маленькая безобразная полуящерица, питающаяся падалью, обитатель Альфы Центавра – Прайм III, одного из первых миров, заселенных людьми. Это мерзкое, практически безмозглое создание с отвратительными повадками. Мясо фраки способен съесть только умирающий с голоду. Кожа его неприятна на ощупь и противно воняет.
Но «фраки» означает нечто большее. Так обычно называют «крота» – того, кто не высовывает носа дальше своей планеты, не нашего, не человека, изгоя, иностранца, дикаря, существо, недостойное даже презрения. В древних земных культурах названия большинства животных использовались в качестве оскорблений: свинья, собака, корова, акула, скунс, червяк – всего не перечислить. Но ни одно из этих слов не носило столь оскорбительного смысла, как «фраки».
К счастью, Торби смог понять лишь одно: молодой человек не желает с ним разговаривать… это было ясно и без слов.
Вскоре Торби задремал. Но хотя его и научили движением руки открывать дверь, он так и не сумел найти комбинацию поглаживаний, толчков и надавливаний, которая помогла бы ему откинуть койку. Пришлось ночевать на голом полу. Утром доставили завтрак, но Торби не сумел остановить того, кто его принес, или хотя бы нарваться на новое оскорбление: в туалете напротив ему встретились несколько юношей. Они по-прежнему не обращали на Торби внимания, но, понаблюдав за ними, он обнаружил, что в туалете можно стирать одежду. Ее полагалось засунуть в специальную машину, которая, поработав несколько минут, выдавала шорты и рубашку свежими и отглаженными. Торби был так очарован техникой, что выстирал свежевыстиранное… целых три раза. Ему все равно больше нечем было заняться. Следующую ночь он опять провел на полу.
Торби сидел на корточках посреди каюты, чувствуя глубокую тоску и боль при воспоминании об отце и жалея, что покинул Джаббал, когда кто-то поскребся в его дверь.
– Можно войти? – осторожно спросил голос, произносивший саргонезские слова с сильным акцентом.
– Входите! – с готовностью отозвался Торби и вскочил на ноги, чтобы открыть дверь. Перед ним стояла женщина средних лет с милым добрым лицом. – Добро пожаловать, – сказал он по-саргонезски и отступил в сторону.
– Благодарю вас за вашу милость… – Она запнулась и быстро спросила: – Вы говорите на интерлингве?
– Разумеется, мадам.
– Хвала небесам, – пробормотала она на английском Системы. – Мой саргонезский на этом исчерпан. – И перешла на интерлингву: – Тогда давайте говорить на этом языке, если вы не возражаете.
– Как вам будет угодно, мадам, – ответил Торби на интерлингве и добавил по-английски: – Если, разумеется, вы не предпочтете другие языки.
Она удивилась:
– На скольких же языках вы говорите?
Торби задумался.
– На семи, – ответил он, – и понимаю еще несколько, но не осмелюсь утверждать, что говорю на них.
Ее удивление росло с каждой минутой.
– Возможно, я ошиблась. Но, простите мою неосведомленность и поправьте, если я не права, мне сказали, что вы – сын нищего из Джаббалпура.
– Я сын Калеки Баслима, – с гордостью произнес Торби. – Саргон в милости своей выдал ему лицензию на нищенство. Мой покойный отец был ученым человеком, и мудрость его была известна всей площади, от края до края.
– Верю… Так что, все нищие Джаббала такие же замечательные полиглоты?
– Что вы, мадам! Большинство говорят лишь на площадном жаргоне. Но мой отец не позволял мне этого… только на работе, разумеется.
– Разумеется. – Женщина моргнула. – Хотела бы я быть знакомой с твоим отцом.
– Спасибо, мадам. Может быть, присядете? Мне очень жаль, но я могу предложить вам только палубу. Но зато вся она в вашем распоряжении.
– Благодарю. – Она уселась с гораздо большим трудом, чем Торби, который провел в позе лотоса тысячи часов, надрывая глотку мольбами о подаянии.
Торби никак не мог решить, закрыть ли ему дверь, или же дама (на саргонезском он называл бы ее «миледи») оставила ее открытой нарочно. Он чувствовал, что тонет в океане незнакомых обычаев и условностей, и общественное устройство корабля было ему совершенно непонятно. Он разрешил эту проблему при помощи здравого смысла, спросив:
– Предпочитаете ли вы закрыть дверь или держать ее распахнутой, мэм?
– А? Не имеет значения. Хотя, впрочем, пусть остается открытой. Здесь по правому борту живут холостяки, а я обитаю на женской половине у левого борта, с незамужними женщинами. Но я пользуюсь некоторыми льготами и дополнительными свободами… ну, скажем, как комнатная собачка. Я – «фраки», но меня терпят. – Последние слова она произнесла с кривой усмешкой.
Торби не уловил смысла большинства слов.
– Собака? Это животное, произошедшее от волка?
Она пристально посмотрела на него:
– Ты учил этот язык на Джаббале?
– С самого раннего детства я жил только на Джаббале. Простите, если я выражаюсь неправильно. Может быть, лучше поговорим на интерлингве?
– Нет-нет… Ты прекрасно говоришь на английском Системы. Твое терранское произношение гораздо лучше моего. А я так и не сумела вытравить из гласных свое происхождение. Но мне хватает и того, что меня понимают. Кстати, я забыла представиться. Я не торговец. Я антрополог, и они позволили мне совершить путешествие на их корабле. Меня зовут доктор Маргарет Мейдер.
Торби склонил голову и сложил ладони:
– Большая честь для меня. Меня зовут Торби, сын Баслима.
– Мне тоже очень приятно, Торби. Зови меня Маргарет. Мой титул здесь ничего не значит, поскольку он не имеет отношения к корабельной иерархии. Знаешь ли ты, что такое «антрополог»?
– Простите, мэм… Маргарет.
– Название громкое, но означает простую вещь. Антрополог – это ученый, исследующий человеческое общежитие.
– Разве это наука? – с сомнением спросил Торби.
– Иногда я и сама в этом сомневаюсь. Но это – достаточно сложные исследования, потому что люди могут устраивать свою совместную жизнь бесчисленным количеством способов. Существует шесть признаков, общих для всех людей и отличающих нас от животных: три из них относятся к анатомии, к тому, как работает наше тело, а три других приобретаются обучением. Все остальное: поступки людей, их вера, обычаи и экономические практики – чрезвычайно разнообразно. Антропологи изучают эти переменные. Ты знаешь, что такое «переменная»?
– «Икс» в уравнении? – неуверенно предположил Торби.
– Совершенно верно! – радостно ответила женщина. – Мы изучаем «иксы» в человеческих уравнениях. Именно этим я и занимаюсь. Я изучаю образ жизни вольных торговцев. У них принят самый, вероятно, необычный во всей истории людей способ решения этой сложной задачи – как быть человеком и выжить. Они уникальны.
Она беспокойно шевельнулась:
– Торби, ты не будешь возражать, если я пересяду в кресло? Мое тело уже не так гибко, как в молодости.
Торби покраснел:
– Мадам, у меня ни одного нет. Я не…
– Одно из кресел расположено прямо за твоей спиной. И еще одно – за моей. – Она привстала и прикоснулась рукой к стене. Панель скользнула в сторону, и из небольшой ниши развернулось мягкое кресло.
Увидев его озадаченное лицо, она спросила:
– Разве они тебе не показали? – и сделала то же самое с другой стеной; в каюте появилось еще одно кресло.
Торби осторожно присел, потом позволил себе расслабиться и уселся всем телом, почувствовав, что кресло само приняло наиболее удобную форму. На его лице появилась широкая улыбка.
– Здорово!
– А ты знаешь, как раскрыть откидной столик?
– Столик?
– Боже праведный, неужели они вообще ничего тебе не показали?
– Ну… сначала тут была койка. Но я потерял ее.
Доктор Мейдер что-то пробормотала и сказала вслух:
– Можно было догадаться. Торби, я восхищаюсь этими торговцами. Я даже иногда испытываю к ним нежные чувства. Но порой они бывают такими высокомерными, эгоистичными, упертыми, самодовольными и непрошибаемыми. Впрочем, я не должна критиковать наших хозяев. Вот. – Она дотронулась руками до двух кружков на стене, и исчезнувшая койка появилась вновь.
Теперь, при двух откинутых креслах, в каюте почти не осталось места. Пожалуй, тут мог бы стоять только один человек.
– Лучше я уберу ее. Ты заметил, что я делала?
– Дайте я попробую.
Маргарет показала Торби и другие встроенные предметы, которые прятались, казалось бы, в совершенно гладкой стене: два кресла, койку, шкафчики для одежды. Торби обнаружил, что в его распоряжении дополнительные две смены одежды, две пары мягких корабельных туфель, еще несколько странных, на его взгляд, предметов: книжные полки, на которых, кроме пачки экземпляров «Устава „Сису“», не было ничего, фонтанчик для питья, лампа для чтения в кровати, интерком, часы, зеркало, пульт управления температурой в комнате, а также еще какие-то устройства, назначения которых он не мог понять, поскольку сроду не видал таких вещей.
– Что это? – наконец спросил он.
– Это? Наверно, микрофон для связи с кабиной старшего помощника. А может быть, имитация, а настоящий где-нибудь спрятан. Но не беспокойся: на этом корабле почти никто не говорит на английском Системы, и старший помощник не исключение. Тут пользуются своим «секретным» языком, да только никакой он не секретный: самый обычный финский. У каждого торговца свой язык – один из терранских, а для связи между кораблями официально принят общий «секретный» язык, представляющий собой упрощенную церковную латынь, но и на латыни они не говорят: свободные корабли общаются на интерлингве.
Торби слушал вполуха. Ему было просто приятно находиться в обществе, и он наслаждался тем, как к нему относится Маргарет. Но от этого он поневоле задумался об отношении остальных обитателей «Сису».
– Доктор Мейдер… а почему они не говорят с людьми?
– Что?
– Вы – первый человек, заговоривший со мной.
– Ага. – Она сразу же погрустнела. – Мне следовало догадаться. Они попросту не замечают тебя?
– Ну… они кормят меня.
– Но разговаривать не желают. Бедный мой! Торби, они не хотят говорить с тобой потому, что ты не относишься к «народу». Так же, как и я.
– С вами они тоже не разговаривают?
– Теперь разговаривают. Для этого потребовалось прямое распоряжение старшего помощника и много терпения с моей стороны. – Она нахмурилась. – Торби, в каждой клановой культуре – а я не знаю более клановой, чем эта, – есть такое специальное слово… здесь это слово «народ». Оно обозначает их самих. «Я и моя жена, мой сын Джон и его жена, мы четверо, и больше никто». Такая точка зрения отсекает их от всех прочих групп людей и отрицает право других считаться людьми. Тебе уже довелось слышать слово «фраки»?
– Да. Но я не знаю, что это такое.
– Фраки – это безвредное, но достаточно противное животное. В их устах «фраки» означает «чужак».
– Ну что ж, я действительно чужой для них.
– Да, но это также означает, что ты никогда не станешь ничем иным. Это означает, что ты и я – недочеловеки, стоящие вне закона – их закона.
Торби растерялся:
– Значит ли это, что мне придется безвылазно сидеть в каюте и ни с кем не разговаривать?
– Великое небо! Не знаю. Но ведь я-то разговариваю с тобой…
– Спасибо!
– Посмотрим, что я сумею для тебя сделать. Торговцы отнюдь не жестоки, они всего лишь упертые провинциалы. Им и в голову не приходит, что ты способен что-то чувствовать. Я поговорю с капитаном. У нас назначена встреча, когда корабль покинет физическое пространство. – Она взглянула на часы. – Господи, уже столько времени! Я пришла поговорить о Джаббале, а мы о нем даже не обмолвились! Ты позволишь мне прийти еще?
– Я хотел бы вас видеть почаще.
– Ну вот и хорошо. Культура Джаббала изучена неплохо, но, как мне кажется, ни один исследователь не имел возможности взглянуть на нее с вашей точки зрения. То, что ты оказался профессиональным нищим, весьма и весьма меня обрадовало.
– То есть?
– Видишь ли, исследователи, которым разрешали посещать Джаббал, общались в основном с высшей знатью планеты. О жизни рабов они могли судить… ну, скажем, поверхностно, а не изнутри. Понимаешь?
– Думаю, да, – кивнул Торби, – и если вам захочется узнать о жизни рабов побольше, то я к вашим услугам.
– Ты был рабом?!
– Я вольноотпущенник… О, мне следовало сказать вам раньше, – проговорил он, ощущая некое неудобство и даже опасение, что новообретенный друг, узнав о его социальном происхождении, отнесется к нему с презрением.
– Что ты! Да я счастлива узнать об этом! Торби, ты просто кладезь сокровищ! Слушай, милый, мне нужно бежать, я опаздываю. Ты не будешь возражать, если я к тебе вскоре загляну?
– Ну конечно нет, Маргарет! – И он честно добавил: – Ведь мне все равно больше нечего делать.

Этой ночью Торби спал на своей новой чудесной кровати. Все утро он провел в одиночестве, но не скучал, так как у него появилась масса игрушек, с которыми он мог забавляться. Он извлекал предметы и вновь заставлял их прятаться, восхищаясь тем, как они складываются сами в себя, чтобы занять как можно меньше места. Он решил, что это какое-то колдовство. Баслим говорил, что магии и волшебства не существует, однако Торби одолевали сомнения: папа знал все на свете, но факты были сильнее любых слов. На Джаббале уйма колдунов, а если они не занимаются магией, то чем же, простите, они занимаются?
Он уже в шестой раз раскладывал койку, когда раздался пронзительный звук, от которого Торби едва не выпрыгнул из башмаков. Это была корабельная сирена, призывающая весь экипаж занять места по боевому расписанию. На этот раз это была всего лишь учебная тревога, но Торби об этом не знал. Уняв сердцебиение, он приоткрыл дверь и выглянул наружу. По коридору сломя голову бежали люди.
Мгновение спустя их и след простыл. Торби вернулся в каюту и попытался привести в порядок свои мысли. Вскоре его острый слух уловил, что мягкое шуршание системы вентиляции стихло. Но Торби не знал, что ему делать. Сейчас он должен был прятаться в особом помещении вместе с детьми и теми, кому не полагалось участвовать в боевых действиях, но не ведал об этом.
Поэтому он просто ждал.
Снова зазвучала сирена, но на сей раз ее сопровождал звук горна, и опять по коридорам помчались люди. Тревога повторялась снова и снова: экипаж отрабатывал «общий аврал», «пробоину в корпусе», «отказ энергосистемы», «отказ системы подачи воздуха», «радиационную опасность» и так далее – все приемы, которые обычно предлагаются космонавтам во время учений. В какой-то момент погас свет, и несколько мгновений Торби испытывал пугающее ощущение свободного падения, когда отключилось искусственное поле тяготения корабля.
Вся эта непонятная суета продолжалась достаточно долго, и наконец мальчик услышал звук отбоя, а вентиляционная система вновь заработала нормально. Никому даже в голову не пришло побеспокоиться о Торби; старая женщина, командовавшая небоеспособным населением корабля, не заметила отсутствия фраки, хотя пересчитывала по головам даже животных, находящихся на борту.
Сразу же после тревоги Торби вызвали к старшему помощнику.
Человек, открывший его дверь, схватил мальчика за плечо и вытащил наружу. Поначалу Торби терпел, но, пройдя несколько шагов, взбунтовался: он был сыт по горло подобным обращением.
Чтобы выжить в Джаббалпуре, он был вынужден научиться приемам подлой уличной драки; однако этот его противник явно изучал боевое искусство, столь же прагматичное, но построенное на научных основах и самообладании. Торби нанес один-единственный удар, после чего был прижат к переборке с вывернутым и едва не сломанным запястьем.
– Прекрати дурить!
– А куда ты меня тащишь?
– Я сказал, прекрати эти глупости! Тебя вызывает старший помощник. Не зли меня, фраки, или я выбью мозги из твоей башки!
– Я хочу видеть капитана Краузу!
Мужчина слегка ослабил хватку и ответил:
– Увидишь. Но тебя вызывает старший помощник, а она не любит ждать. Ты пойдешь спокойно? Или доставить тебя по частям?
Торби пошел спокойно. Вывернутая кисть вкупе с нажимом на нерв, проходящий между пальцами, были грубым, но убедительным аргументом. Они поднялись по палубам, и мужчина втолкнул его в открытую дверь:
– Старший помощник! Я привел этого фраки.
– Благодарю вас, мастер третьей палубы. Вы можете идти.
Торби понял только слово «фраки». Он встряхнулся, осмотрелся и увидел, что находится в помещении, в несколько раз превосходящем размерами его собственную каюту. Самым заметным предметом обстановки была огромная кровать, но крохотная фигурка, покоящаяся на кровати, довлела над всем окружающим. Оторвав от нее взгляд, Торби только теперь заметил, что по одну сторону кровати молча стоит Крауза, а по другую – еще одна женщина, ровесница капитана.
Женщина на кровати, несмотря на преклонные годы, излучала властность и силу. Она была богато одета – один шарф, прикрывавший ее тонкие волосы, стоил столько денег, сколько Торби никогда не видел зараз. Однако мальчик видел только ее пронзительные, глубоко запавшие глаза. Она посмотрела на него:
– Вот как! Старший сын, мне очень трудно в это поверить. – Она говорила по-фински.
– Мать моя, послание было подлинным.
Женщина фыркнула.
Капитан Крауза со смиренной настойчивостью произнес:
– Мать, выслушайте его сами. – Он повернулся к Торби и сказал на интерлингве: – Повтори послание твоего отца.
При виде друга отца Торби почувствовал облегчение и покорно воспроизвел непонятный ему текст. Старуха выслушала его и обернулась к капитану Краузе:
– Что такое? Он говорит на нашем языке? Какой-то фраки?
– Нет, мать моя, он не понимает ни слова. Это послание Баслима.
Она вновь обратила взгляд на Торби и обрушила на него шквал финских слов. Мальчик вопросительно посмотрел на капитана Крауза.
– Пусть повторит еще раз, – велела женщина.
Капитан отдал приказ. Торби смутился, но с готовностью повторил. Женщина лежала молча, а остальные терпеливо ждали. Гнев и раздражение перекосили ее лицо; наконец она выдохнула:
– Долги надо платить!
– Я тоже так считаю, мать моя.
– Но почему жребий должен был выпасть нам? – сердито спросила она.
Капитан ничего не ответил, и женщина продолжала более спокойно:
– Послание подлинное. Сначала я думала, что все это – сплошная чепуха, и, знай я о твоих намерениях, я запретила бы тебе. Но, старший сын, как ты ни глуп, правда на твоей стороне. А долги надо платить.
Капитан молчал, и женщина гневно воскликнула:
– Ну! Что молчишь? Какой монетой ты собираешься расплачиваться?
– Я уже думал об этом, мать, – медленно проговорил Крауза. – Баслим просил, чтобы мы позаботились о мальчике до тех пор, пока не представится возможность передать его какому-нибудь военному кораблю Гегемонии. Долго ли придется ждать? Год, два года? Тут возникают проблемы. Правда, у нас есть прецедент – та самая женщина-фраки. Семья приняла ее, не без ропота конечно, но теперь все привыкли к ней и их даже забавляет ее присутствие. Если бы мать вмешалась в судьбу мальчика таким же образом…
– Чепуха!
– Но, мать моя, мы должны это сделать. Долги надо…
– Молчать!
Крауза умолк.
Женщина заговорила слабым голосом:
– Или ты не расслышал, какое бремя взвалил на тебя Баслим? «Помочь ему и воспитать его так же, как это сделал бы я»? Кем был Баслим этому фраки?
– Он называл его приемным сыном. Я думал…
– Ничего ты не думал! Если тебе придется заменить Баслима, то кем ты становишься? Разве можно понять его слова, его просьбу как-то иначе?
Капитан встревожился. Старуха продолжала:
– «Сису» всегда платит долги сполна. Мы не допускаем обмера и обвеса – только в полном объеме. Этот фраки должен быть усыновлен… тобой.
Лицо Краузы внезапно потеряло всякое выражение. Вторая женщина, беззвучно бродившая по комнате, остановилась и выронила из рук поднос.
Капитан проговорил:
– Но, мать моя, что решит семья…
– Семья – это я! – Старуха быстро обернулась ко второй женщине. – Жена старшего сына! Пусть все старшие дочери немедленно придут ко мне!
– Слушаюсь, мать моего мужа. – Она присела в поклоне и вышла.
Старший помощник мрачно посмотрела на потолок, а затем едва сдержала улыбку:
– Все не так плохо, старший сын. Как ты думаешь, что произойдет на следующей встрече Народа?
– Нас будут благодарить.
– Спасибо в трюм не погрузишь. – Она облизнула тонкие губы. – Народ будет в долгу перед «Сису»… и в статусе кораблей произойдут кое-какие изменения. Мы не прогадаем.
На лице Крауза медленно появилась улыбка.
– Ты всегда была проницательна, мать.
– «Сису» повезло, что им командую я. Возьми мальчишку-фраки и подготовь его. Не будем тянуть с этим делом.

Глава 8

У Торби было две возможности: или спокойно позволить усыновить себя, или возмутиться, но все равно быть усыновленным. Он выбрал первый вариант, разумно решив, что противиться воле старшего помощника бесполезно и небезопасно. К тому же, хотя ему было неловко и даже неприятно вступать в новую семью сразу после смерти папы, он не мог не сознавать, что это пойдет ему на пользу. Будучи фраки, он занимал самую низшую ступень на общественной лестнице. Даже у раба есть равные ему по положению, рядом с фраки не было никого.
И что было гораздо важнее, Баслим велел ему делать все, что прикажет капитан Крауза.
Усыновление состоялось в тот же день в кают-компании во время ужина. Церемония велась на «секретном» языке, поэтому Торби мало что извлекал для себя из происходящего и еще меньше – из произносимых слов, однако капитан заранее объяснил, что ему надо делать. В салоне собрался весь экипаж «Сису», за исключением вахтенных. Даже доктор Мейдер получила приглашение. Она стояла в дверях, в церемонии не участвовала, зато внимательно слушала и глядела в оба.
Когда внесли старшего помощника, все встали. Она заняла место во главе офицерского стола, где за ней тут же принялась ухаживать невестка, жена капитана. Устроившись поудобнее, старший помощник подала знак, и все сели за стол, причем капитан занял место по ее правую руку. Дежурившие нынче девушки принесли миски с жидкой кашицей. Никто к ним не притронулся. Старший офицер ударила ложкой по своей миске и сказала речь, краткую и выразительную.
Затем наступила очередь ее сына. Торби с удивлением услышал часть переданного им послания: он сумел уловить последовательность звуков.
Капитану ответил старший механик, мужчина, выглядевший старше Краузы, а затем взяли слово еще несколько мужчин и женщин из тех, кто постарше. Старший помощник задала вопрос, и экипаж хором произнес единодушный ответ – это было согласие. Ей не пришлось спрашивать, голосует ли кто-нибудь против.
Торби пытался поймать взгляд доктора Мейдер, когда капитан обратился к нему на интерлингве. Мальчик одиноко сидел на табурете и чувствовал себя не очень уютно, особенно потому, что взгляды, которые он на себе ловил, были не слишком дружелюбны.
– Подойди сюда!
Торби поднял глаза и увидел, что на него смотрят капитан и его мать. Женщина выглядела чуть раздраженной, хотя, вполне возможно, ей вообще была свойственна такая манера. Торби поспешил к ним.
Она опустила ложку в миску и слегка прикоснулась к ней языком. Борясь с ощущением, что делает что-то не то, но помня наставления капитана, Торби осторожно зачерпнул своей ложкой из ее миски и робко проглотил содержимое. Женщина потянулась к нему и, пригнув вниз его голову, ткнулась сухими губами в обе его щеки. Он вернул ей этот символический поцелуй, чувствуя, как весь покрывается гусиной кожей.
Затем Крауза пригубил немного из миски Торби, а тот в свою очередь – из капитанской. Потом Крауза взял нож и, зажав острие между большим и указательным пальцем, прошептал на интерлингве:
– Смотри не заори.
И уколол плечо Торби.
Торби с презрением подумал, что Баслим научил его переносить куда более сильную боль. Кровь брызнула струей. Крауза вывел Торби на середину зала, где все могли его видеть, что-то громко воскликнул и опустил руку мальчика так, чтобы кровь стекала на палубу, где вскоре скопилась небольшая лужица. Капитан наступил на нее, растер кровь ботинком, опять что-то громко произнес, и все, кто был, в ответ восторженно закричали. После этого он вновь обратился к Торби на интерлингве:
– Твоя кровь – в нашей стали, наша сталь – в твоей крови!
Торби почти всю свою жизнь встречался с симпатической магией и хорошо понимал ее дикую, чуть ли не разумную логику. Он почувствовал прилив гордости, ощутив себя частицей корабля.
Жена капитана заклеила порез пластырем. Затем Торби обменялся едой и поцелуями с ней, а потом и со всеми присутствующими. Он обошел все столы, всех своих новообретенных братьев, сестер, кузин и тетушек. Вместо поцелуев мужчины жали ему руку и хлопали его по плечам. Подойдя к столу, за которым сидели незамужние девушки, он заколебался, но те не стали его целовать – хихикая, повизгивая и краснея, они торопливо прикасались к его лбу кончиками пальцев.
За его спиной дежурившие девушки убирали со столов миски с кашей, которая оказалась чисто ритуальным блюдом, символизирующим скудость рациона, которым Народу пришлось бы при необходимости довольствоваться в космосе, и накрывали столы для пира. Торби пришлось бы нахлебаться каши по самые уши, если бы он вовремя не сообразил, что нужно не есть ее, а только облизывать ложку. Однако, усевшись как полноправный член семьи за стол холостяков правого борта, он уже не ощущал тяги к лакомствам, поданным в его честь. Приобретение более восьмидесяти новых родственников оказалось нелегким делом. Торби устал, перенервничал и вовсе не чувствовал голода.
Он все же попытался поесть. Вскоре до его уха долетело чье-то замечание, в котором он узнал только одно слово – «фраки». Подняв голову, Торби увидел напротив молодого человека, смотревшего на него с неприятной ухмылкой.
Глава стола, сидевший справа от Торби, постучал по столу, привлекая внимание:
– Сегодня вечером мы будем говорить только на интерлингве и таким образом будем следовать обычаю, который позволяет нашему новому родственнику изучить язык постепенно. – Он холодно посмотрел на юношу, с презрением глядевшего на Торби. – А ты, мой двоюродный кузен по браку, должен уяснить – я больше не стану напоминать, – что мой младший приемный брат является для тебя старшим. После ужина зайдешь ко мне в каюту.
Юноша выглядел испуганным:
– О старший кузен, я только говорил, что…
– Придержи язык.
Старший вежливо обратился к Торби:
– Нужно пользоваться вилкой. Народ не ест мясо руками.
– Вилкой?
– Лежит слева от твоей тарелки. Смотри на меня, и скоро научишься. Не давай окружающим повода смеяться над тобой. Кое-кому из наших мальчишек еще предстоит выяснить, что решения бабушки – закон для всех нас.

Из своей каюты Торби был переведен в менее роскошное помещение большего размера, предназначенное для четырех холостяков. Его соседями оказались Фриц Крауза, старший неженатый сводный брат и старший по столу холостяков правого борта, Челан Крауза-Дротар, сводный двоюродный брат Торби, и Джери Кингсольвер, его сводный племянник по старшему женатому брату.
Торби быстро постигал финский язык. Однако первые слова, которые ему пришлось выучить, оказались вовсе не финскими, а были заимствованными или изобретенными для обозначения тонкостей родственных отношений. Языки отражают культуру, которую обслуживают; в большинстве языков есть слова для обозначения таких понятий, как «брат», «сестра», «отец», «мать», «тетя», «дядя», а также приставки для обозначения связи поколений. В некоторых языках, например, не делается различия между отцами и дядьями, и такие языки отражают клановые обычаи общества. С другой стороны, в ряде языков, например норвежском, понятие «дядя» расщепляется на женскую и мужскую линии – «морброр» и «фарброр».
Для вольных торговцев было обычным делом выражать такие сложные отношения родства, как «сводный двоюродный дядя по супружеству с материнской стороны, ныне покойный», одним-единственным словом, которое означало только это отношение и ничего другого. Таким образом, можно было обозначить отношения между любыми двумя точками на генеалогическом древе. Большинство культур имеют в своих языках около дюжины необходимых в данном случае слов, но у торговцев их было более двух тысяч. Их языки содержали четкие и краткие термины, обозначавшие различные поколения, прямые и побочные линии, кровных родственников и свойственников, отношения возрастов в пределах одного поколения, пол говорящего и пол человека, о котором он говорит, пол родственников, образующих линию, кровное родство и свойство, а также то, жив ли член семьи, о котором идет речь, или уже умер.
Первой задачей Торби было выучить слова и родственные связи, ими обозначаемые, и научиться правильно обращаться к каждому из более чем восьмидесяти родственников; он должен был усвоить тончайшие оттенки родства, близость и старшинство; он должен был знать также титулы, с которыми каждому родственнику надлежало обращаться к нему. Не запомнив всех этих сведений, он попросту не мог разговаривать с окружающими, так как при первом же слове допустил бы грубейшие нарушения этикета.
Он должен был научиться сопоставлять пять признаков каждого члена команды «Сису»: внешность, полное имя (его самого теперь звали Торби Баслим-Крауза), семейный титул, титул, с которым данный член семьи обращается к нему, а также корабельный ранг (например, «старший помощник», «второй помощник кока правого борта»). Он усвоил, что к каждому следует обращаться по семейному титулу, если речь идет о делах семьи, по корабельному званию, если речь идет о служебных обязанностях, и по имени – в отдельных случаях и лишь с разрешения старшего. Прозвища практически отсутствовали, так как прозвище можно было употребить только сверху вниз и ни в коем случае – снизу вверх.
Не выучив всех этих правил, он не мог считаться полноправным членом семьи, хотя и был в нее формально принят. Уклад жизни на корабле представлял собой кастовую систему с таким сложным комплексом обязанностей, привилегий и предписанных реакций на обязательные действия, что даже строго расчлененное и стиснутое многочисленными правилами общество Джаббала в сравнении выглядело хаосом. Жена капитана приходилась Торби «матерью», но она также была заместителем старшего помощника, и его обращение к ней зависело от того, что он хотел ей сказать. Поскольку Торби попал на корабль холостым мужчиной, этап материнских отношений между ними закончился, не успев начаться; тем не менее она относилась к юноше тепло и всегда подставляла щеку для поцелуя, точно так же как и его соседу по комнате старшему брату Фрицу.
Однако в роли заместителя старшего помощника она была столь же холодна, как сборщик налогов.
В ее положении были свои сложности: она не могла стать старшим помощником до тех пор, пока старуха не соблаговолит умереть. Пока же она была руками и голосом своей свекрови и слугой ее тела. Теоретически старшие должности были выборными; на практике же это была однопартийная система с единственным кандидатом. Крауза стал капитаном, потому что его отец был капитаном; его жена стала заместителем старшего помощника только потому, что была супругой капитана, и ей предстояло занять пост старшего помощника и командовать им и всем кораблем – точно так же, как это делала мать Краузы, – по той же причине. До тех же пор высокий статус жены капитана был сопряжен с самой тяжелой работой на корабле, без сна и отдыха, ибо старшие офицеры служили пожизненно… разве что их снимали с поста, судили и приговаривали к изгнанию на какую-нибудь планету – за неудовлетворительную работу, или в леденящую пустоту космоса – за нарушение древних и непреложных законов «Сису». Однако такие случаи были так же редки, как двойное затмение солнца. Мать Торби могла рассчитывать лишь на смерть свекрови от сердечной недостаточности, удара или от иной неожиданности, подстерегающей человека преклонных лет.
Торби, как младший приемный сын капитана Краузы, старшего мужчины в семейном клане, номинального главы клана «Сису» (настоящим главой была его мать), оказался по клановому статусу выше трех четвертей своих родственников (корабельного ранга ему еще не присвоили). Однако старшинство отнюдь не облегчило ему жизнь. Ранг приносит привилегии. Но вместе с ними на человека возлагаются ответственность и обязанности, груз которых перевешивает удобства, доставляемые льготами.
Научиться нищенствовать было куда проще.
Торби с головой ушел в эти новые для него проблемы и по нескольку дней не виделся с доктором Маргарет. Как-то раз, торопливо шагая по главному коридору четвертой палубы – теперь он всегда спешил, – Торби случайно на нее наткнулся.
Он остановился.
– Привет, Маргарет!
– Привет, торговец. А я уж было решила, что ты больше не разговариваешь с фраки.
– Что вы, Маргарет!
Она улыбнулась:
– Я шучу. Поздравляю тебя, Торби. Я рада за тебя: это было лучшее решение в сложившихся обстоятельствах.
– Благодарю вас. Я тоже так думаю.
Перейдя на английский Системы, она с материнской заботливостью спросила:
– Я слышу сомнение в твоем голосе, Торби. Что-нибудь не так?
– Да нет, все в порядке. – И вдруг он выпалил всю правду: – Маргарет, я никогда не смогу понять этих людей!
– В начале каждого полевого исследования я ощущаю то же самое, – мягко проговорила она, – а это было самым сложным. Так что же тебя беспокоит?
– Ну… Я не знаю. И боюсь, никогда не сумею разобраться. Возьмем Фрица – он мой старший брат. Он много помогал мне, но, когда я не оправдывал его ожиданий, он начинал орать мне прямо в ухо. Один раз даже ударил меня. Я ответил ему, и мне показалось, что он вот-вот взорвется.
– Клевать – привилегия петуха, – пробормотала Маргарет.
– Что?
– Не важно. Это не научное сравнение, и люди – не куры. Так что же произошло?
– Ну, он тут же стал холодно-вежлив и сказал, что прощает мне и все забудет, принимая во внимание мое невежество.
– Noblesse oblige.
– Простите?
– Извини, у меня в голове полно старого хлама. И что же он? Забыл, простил?
– Начисто. Стал слаще сахара. Не знаю, из-за чего он так разъярился и почему успокоился после того, как я его ударил. – Торби развел руками. – Это же неестественно.
– Неестественно. Но в жизни вообще очень мало естественного. Мм… Торби, я могу тебе помочь. Возможно, я понимаю Фрица лучше, чем он сам. Потому что я – не одна из Народа.
– Я этого не понимаю.
– А я понимаю. Такая у меня работа. Фриц родился среди торговцев. Многое из того, что он знает – а он очень умный молодой человек, – лежит в области подсознательного. Фриц не может объяснить многие свои поступки: он не думает, а просто действует. Ну а я два последних года сознательно изучала все, что видела и слышала. Поэтому я могу дать тебе совет каждый раз, когда ты стесняешься спросить одного из них. Со мной ты можешь разговаривать совершенно свободно: у меня нет никакого статуса.
– Ух ты! Маргарет, вы вправду мне поможете?
– В любой момент, когда у тебя есть время. Но я не забыла и твоего обещания рассказать мне о Джаббале. А теперь не буду тебя задерживать. Ты ведь торопишься.
– В общем-то, нет. – Он застенчиво улыбнулся. – Просто, когда я спешу, мне не приходится так часто говорить с людьми… а я обычно не знаю, как это делать.
– Понятно. Торби, у меня есть фотографии, списки имен, семейная классификация и обязанности каждого члена экипажа. Это поможет тебе?
– Еще бы! Фриц думает, что достаточно показать мне человека и один раз объяснить, кто он есть, – и я всех узнаю!
– Тогда пойдем ко мне в каюту. Не стесняйся: мне разрешено принимать у себя для работы всех, кого бы я ни пожелала. Дверь открывается в общий коридор, и тебе не придется заходить на женскую половину.

Благодаря урокам Баслима и дотошности доктора Мейдер, Торби, обложившись со всех сторон фотографиями и списками, за полчаса усвоил все необходимые сведения. Кроме того, доктор Мейдер приготовила также полное генеалогическое древо «Сису». Торби впервые видел его – такого не было ни у одного из его новых родственников: они не нуждались в памятках, потому что знали все наизусть.
Маргарет показала Торби место на древе, где располагался он сам:
– Крестик означает, что, хотя ты и находишься в прямом септе, родился ты не его членом. А вот еще пара людей, переведенных из побочных ветвей в септ… я полагаю, это было сделано для того, чтобы назначить их на ведущие должности. Экипаж «Сису» называет себя «семьей», но, в сущности, данная группа представляет собой фратрию.
– Что это?
– Группа родственников, не происходящих от одного общего предка, практикующая экзогамию – обычай искать супругов вне группы. Законы экзогамии продолжают действовать, однако их дополнило правило двух половин. Ты знаешь, как действуют эти половины?
– Они несут вахту по очереди.
– Да, но ты знаешь, почему на вахте правого борта больше холостяков, а на вахте левого – незамужних женщин?
– Мм… Пожалуй, не знаю.
– Женщины, принятые с других кораблей, попадают в левую половину, а местные холостяки – в правую. Все девушки с твоей половины должны уйти по обмену… если только они не найдут себе мужа среди очень немногих разрешенных кандидатов. Тебя должны были бы принять в эту половину, но тогда у тебя был бы другой отец. Видишь эти имена, где крестик и голубой кружок? Одной из этих девушек предстоит стать твоей супругой… если ты не найдешь себе невесту на другом корабле.
Эта мысль неприятно поразила Торби.
– А я обязан это сделать?
– Если тебе присвоят корабельное звание, соответствующее твоему семейному положению, то тебе придется отбиваться от кандидаток палкой.
Это не обрадовало Торби. Запутавшись в семейных делах, он скорее захотел бы обзавестись третьей ногой, чем жениться.
– Большинство сообществ, – продолжала Маргарет, – практикуют и эндогамию, и экзогамию одновременно: человек ищет себе супруга вне семьи, но в среде своего народа, расы, религии или еще какой-то большой группы. И вы, вольные торговцы, не исключение. Можно вступить в брак с членом другой мойете, но не с фраки. Однако ваши правила создают не совсем обычное положение: каждый корабль представляет собой патрилокальный матриархат.
– Что?
– Термин «патрилокальный» означает, что жена переходит жить в племя мужа, ну а матриархат… скажи, кто управляет кораблем?
– Капитан.
– Так ли?
– Ну, отец, разумеется, слушается бабушку, но она стареет, и…
– Никаких «но». Настоящим хозяином является старший помощник. Поначалу меня это удивляло: я думала, что такое положение существует только на этом корабле. Но нет, это правило распространяется на весь Народ. Мужчины ведут торговлю, управляют кораблем и энергоустановкой, но властвует всегда женщина. В рамках системы это имеет смысл, и брачные обычаи становятся более-менее осмысленными.
Однако Торби явно не желал продолжать обсуждение проблем, связанных с женитьбой.
– Ты еще не видел, как корабли меняются дочерьми торговцев. Девушки покидают родной корабль с криками и плачем, и их приходится тащить чуть не волоком… но, попав на другой корабль, они тут же вытирают слезы и готовы улыбаться и флиртовать, высматривая себе мужа. Подцепив подходящего парня и сумев выпихнуть его вперед, девушка получает шанс стать главой суверенного государства. А слезы ее высыхают очень быстро потому, что в своей семье она была никем. Теперь подумай: если бы хозяевами были мужчины, такой обмен девушками вылился бы в обычную работорговлю; а так у девушки появляется возможность использовать свой шанс.
Доктор Мейдер отвела взгляд от записей:
– Обычаи, которые облегчают людям совместное существование, практически никогда не планируются заранее. Но обычаи эти полезны, в противном случае они отмирают. Торби, тебя раздражает то, как ты должен обращаться со своими родственниками?
– Еще бы!
– Что для торговца самое главное?
Торби задумался:
– Пожалуй, семья. Все зависит от положения, которое ты занимаешь в семье.
– Вовсе нет. Главное – это корабль.
– Говоря «корабль», вы подразумеваете «семья».
– Как раз наоборот. Если торговец чем-то недоволен, куда ему деваться? Он не может жить в космосе без корабля, как не может даже представить себе жизнь на планете среди фраки. Ему противна сама мысль об этом. Корабль для торговца – все, даже воздух для дыхания создается кораблем, так что приходится учиться жить в нем. Но необходимость постоянно пребывать бок о бок с одними и теми же людьми почти невыносима, а избавиться друг от друга невозможно. Напряжение может дойти до предела, и кто-нибудь будет убит… а то и корабль подвергнется разрушению. Но человеку свойственна способность приспосабливаться к любым условиям. Обряды, этикет, образцы поведения, предписываемые реакции являются смазкой для скрипучего механизма общественных отношений. Когда напряжение нарастает и становится невыносимым, вы прячете голову в ритуал и формальности. Поэтому Фриц перестал сердиться.
– Как это?
– Он не мог злиться дольше. Ты что-то сделал неправильно, и сам этот факт показал, что ты еще невежествен. Фриц забылся на мгновение, но потом вспомнил, кто ты есть, и его гнев улетучился. Люди не позволяют себе злиться на детей; вместо этого они стараются наставить их на путь истинный… пока он не привыкнет следовать вашим сложным правилам автоматически – как это делает Фриц.
– Да, я, кажется, понял. – Торби вздохнул. – Но все это не так-то просто.
– Потому что ты родился в другом мире. Но ты усвоишь это, и в будущем следовать всем правилам станет не труднее, чем дышать, и почти так же полезно. Обычаи подсказывают человеку, кто он такой, какому миру принадлежит и что он обязан делать. Лучше нелогичные обычаи, чем никаких; людям без них не прожить. С точки зрения антрополога, «справедливость» означает поиск работоспособных обычаев.
– Мой отец, я имею в виду Калеку Баслима, говорил, что единственный путь к справедливости – это честное отношение к другим людям. И при этом не нужно обращать внимание на то, как они поступают с вами.
– Разве это противоречит моим словам?
– Пожалуй, нет.
– Полагаю, Баслим счел бы Народ справедливым. – Она потрепала мальчика по плечу. – Не волнуйся, Торби. Веди себя хорошо, и в один прекрасный день ты женишься на какой-нибудь из этих прекрасных девушек. Ты будешь счастлив.
Это пророчество отнюдь не воодушевило Торби.

Глава 9

К тому времени, когда «Сису» достиг Лозиана, Торби уже доверили нести вахту – дело, достойное настоящего мужчины. Поначалу его поставили работать помощником в медпункте. Продвижению Торби по службе помогла его математическая подготовка.
Торби продолжал учиться в корабельной школе. Баслим дал ему хорошее образование, но учителя не замечали этого, поскольку старик даже не затрагивал большинства предметов, которые считались необходимыми на корабле. Тут учили финскому языку, потому что на нем говорила вся семья, истории Народа и «Сису», торговым правилам и деловым навыкам, экспортно-импортным законам многих планет, гидропонике, экономике корабля, профилактике безопасности и борьбе за живучесть. Баслим уделял особое внимание языкам, математике, галактографии и истории. Торби быстро схватывал новые предметы лишь благодаря методике Реншоу, которой столь настойчиво обучал его Баслим. Торговцам требовалась прикладная математика для ведения бухгалтерской отчетности, астронавигации и управления термоядерными процессами в двигателях корабля. Первую дисциплину Торби усвоил молниеносно, вторую – почти так же, а когда он дошел до третьей, преподаватели с удивлением обнаружили, что этот бывший фраки, по-видимому, уже изучал многомерную геометрию.
Они поспешили сообщить капитану о том, что на корабле появился математический гений.
Это было явным преувеличением, тем не менее Торби тут же перевели на компьютер системы управления огнем правого борта.
Наибольшую опасность для торгового корабля представляют начальный и конечный отрезки пути, на которых звездолет движется с досветовыми скоростями. Теоретически возможно обнаружить и перехватить корабль, движущийся в несколько раз быстрее света, когда он покинул нашу четырехмерную реальность; на деле же это ничуть не проще, чем попасть пущенной из лука стрелой в дождевую каплю во время полуночной бури. Однако быстрому и маневренному кораблю не составит особого труда выследить и атаковать громоздкий медлительный грузовик, если он идет ниже скорости света.
«Сису» мог развивать ускорение в сто стандартных единиц гравитации, и, стремясь сократить время прохождения опасных участков, экипаж выжимал из двигателей все до последней капли. Тем не менее для достижения световой скорости при ускорении километр в секунду за секунду требовалось три с половиной дня.
Половину недели экипаж проводил в тягостном, изматывающем нервы ожидании. Удвоение ускорения сократило бы это время наполовину, а «Сису» стал бы столь же резвым, как рейдер, но это потребовало бы в восемь раз большей камеры термоядерного реактора и одновременно утяжеления защитного экрана, вспомогательного оборудования и парамагнитной капсулы, сдерживающей термоядерную реакцию. Прирост массы сводил бы к нолю грузоподъемность корабля.
Торговцы зарабатывают на жизнь тяжким трудом; даже если бы в космосе не шныряли охотящиеся за ними пираты, они не могли бы позволить себе приносить свои доходы в жертву экспоненциальным законам многомерной физики. У «Сису» были лучшие двигатели, какие только могла себе позволить семья, но их мощности не хватало, чтобы оторваться от преследователя, идущего налегке.
К тому же маневренность грузовика оставляла желать лучшего. Входя в лишенную тропинок ночь N-пространства, «Сису» был вынужден строго выдерживать принятый курс, иначе при выходе из этого пространства он мог бы оказаться слишком далеко от места назначения; одна такая ошибка – и рейс может закончиться не прибылью, а убытками. И что еще неприятнее, капитану судна приходилось быть готовым мгновенно выключить тягу или рисковать тем, что внутреннее гравитационное поле разрушится и экипаж будет размазан по стенкам, словно клубничный джем, ибо хрупкие человеческие тела подверглись бы стократным перегрузкам.
Вот поэтому капитан и наживает себе язву; не страшно, что ему приходится возиться с грузом, ломать голову над скидками и комиссионными, пытаться угадать, на каком товаре можно больше заработать. И в долгих прыжках через вечную черноту тоже нет ничего плохого – только в это время он и может расслабиться, повозиться с детьми. Убивают его начало и конец полета, долгие, мучительные часы, когда ему, возможно, придется в долю секунды принимать решение, от которого зависят жизнь или свобода всех членов его семьи.
Если бы рейдеры стремились лишь уничтожить грузовые корабли, то у «Сису» и ему подобных судов не было бы ни малейшего шанса спастись. Но рейдеру нужен груз и рабы; просто расстреляв звездолет, он ничего не выигрывал.
Торговцы же в свою очередь не скованы подобными соображениями. Для них идеальным выходом было и остается уничтожение атакующего корабля. Самонаводящиеся торпеды с атомной боеголовкой баснословно дороги, и их использование изрядно сказывалось на доходах семьи, но если компьютер говорил, что цель может быть поражена, тут уж плевали на экономию, лупили наотмашь, в то время как рейдер использовал оружие уничтожения только для своего спасения. Пираты стремились ослепить грузовик, спалив его приборы, и подойти к нему достаточно близко, чтобы парализовать находящийся на борту экипаж или, если это не удается, убить людей, сохранив звездолет и груз.
Торговец уходил, когда мог, и дрался, если его к этому принуждали. Но, вступив в бой, он бился насмерть.
Двигаясь с субсветовой скоростью, «Сису» всеми своими приборами ловил каждый шорох мультипространства, прислушивался к шепоту доносящихся из N-космоса сообщений и к «белому шуму» кораблей, разгоняющихся с многократными перегрузками. Данные поступали в корабельный астронавигационный аналог космоса, откуда приходили ответы на вопросы: где находится этот другой корабль? Каким курсом идет? С какими скоростью и ускорением? Успеет ли он перехватить нас прежде, чем мы нырнем в N-пространство?
Если ответы несли угрозу, обработанная информация передавалась в боевые компьютеры правого и левого борта, и «Сису» готовился к бою. Комендоры активировали атомные боеголовки самонаводящихся торпед, оглаживали их полированные бока и потихоньку бормотали свои заклинания; главный механик вскрывал рычаг самоподрыва, который мог превратить энергоустановку в чудовищных размеров водородную бомбу, и молился, чтобы в последний момент ему хватило решимости отправить свою семью в приют смерти. Капитан подавал сигнал, переводящий корабль с вахтенной системы на боевое дежурство. Коки гасили огонь в плитах; инженеры, следящие за вспомогательными системами, перекрывали циркуляцию воздуха; фермеры прощались с зелеными всходами и спешили занять свои места по боевому расписанию; матери, имеющие маленьких детей, участвовали в перекличке, затем привязывались к койкам и крепко держали своих чад на руках.
А потом начиналось ожидание.
Но только не для Торби и тех, кто был занят у компьютеров системы управления огнем. Пристегнутые к своим креслам ремнями, они обливались потом, зная, что в течение ближайших минут или часов жизнь «Сису» находится в их руках. Боевые компьютеры, обработав данные, после миллисекундной медитации решали, могут ли торпеды поразить цель, и предлагали четыре варианта: баллистически «возможно» или «невозможно» при имеющихся условиях, «да» или «нет» при отключении тяги, изменении положения одного, другого или обоих кораблей сразу. С такими ответами справились бы и автоматические цепи, но сами машины думать не умеют. Половина ресурсов любого компьютера предназначалась лишь для того, чтобы оператор мог задать ему свои вопросы: как изменится ситуация в отдаленном будущем – через пять минут или около того – при изменении таких-то параметров… и можно ли поразить цель при таких условиях.
Человек мог ввести любые параметры; интуиция оператора могла спасти корабль – или погубить его. Парализующий луч мчится со скоростью света, а у торпеды нет времени для разгона до скоростей, превышающих несколько сот километров в секунду. Но даже после того, как рейдер подходил на дистанцию поражения и пронзал пространство иглой парализующего луча, торговец мог успеть выпустить самонаводящуюся торпеду, после чего попадал под действие луча… и обретал спасение мгновение спустя, когда пират обращался в пар во вспышке атомного пламени.
Но если оператор на миг опережал события или – что в принципе одно и то же – медлил, осторожничая, лишнюю секунду, он мог проиграть сражение. Нетерпеливый стрелок пускал торпеду мимо цели, слишком осторожный просто не успевал ее запустить.
Опытные люди в годах не годились для этой работы. Лучше всего с ней справлялись подростки либо молодые мужчины и женщины, сообразительные и проворные, уверенные в себе, способные к интуитивному математическому мышлению, смело выходящие за рамки и правила и не боящиеся смерти, поскольку они еще не способны представить себе, что это такое.
Торговцам постоянно приходилось искать способных юнцов. Торби, похоже, обладал математическим чутьем; возможно, у него были и другие способности для работы, схожей с шахматной партией в условиях страшного цейтнота или быстрой игрой в пинг-понг. Его наставником стал Джери Кингсольвер, племянник Торби, живший с ним в одной комнате. По семейному рангу Джери был ниже Торби, но, по-видимому, старше его по возрасту. Вне компьютерной рубки он называл Торби «дядей», находясь же на посту, Торби именовал его «старший стрелок правого борта» и добавлял «сэр».
В течение долгих недель броска сквозь ничто к Лозиану Джери обучал Торби новому для него делу. Сначала предполагалось, что Торби будет учиться на гидропониста, а Джери занимал пост старшего клерка суперкарго, но фермеров на корабле было много, а для штата суперкарго во время полета работы не было вовсе. Капитан Крауза велел Джери как следует поднатаскать Торби в компьютерной.
Разгон до световых скоростей длился половину недели, и, поскольку все это время на корабле поддерживалась боевая готовность, к каждому боевому посту были приписаны два человека, несущие вахты вместе. У Джери в подчинении находилась его младшая сестра Мата, младший стрелок. Компьютер имел два терминала, и функции управления могли быть переданы любому из них при помощи особого переключателя. Во время боевой тревоги двое стрелков сидели бок о бок: Джери вел наблюдение, а Мата была готова подключиться в любой момент.
После интенсивного курса по управлению машиной Джери посадил Торби за один терминал, Мату – за другой и ввел данные из центра управления корабля. К терминалам были подключены регистрирующие устройства, так что можно было фиксировать действия каждого стрелка, а затем сравнить их с решениями, принятыми в настоящих сражениях, – ведь вводимые данные были записями действительных или предполагавшихся столкновений в прошлом.
Уже очень скоро Торби начал злиться: Мата по сравнению с ним показывала просто невероятные результаты.
Он попытался сосредоточиться, но дело пошло еще хуже. Обливаясь потом и стараясь уследить за маневрами работорговца, некогда попавшего на радары «Сису», Торби постоянно и почти болезненно ощущал соседство стройной темноволосой и довольно симпатичной девушки. Ее проворные пальцы едва уловимыми движениями нажимали кнопки и передвигали рычажки, меняя угол или вектор, а она при этом оставалась спокойной и неспешной, и было до боли унизительно узнать потом, что действия соседки «спасли корабль», в то время как сам он промахнулся.
И что хуже всего, она нравилась ему как девушка, о чем он даже не подозревал, лишь чувствуя, что ее присутствие волнует его.
Закончив очередной учебный бой, Джери связался с ними из центра управления:
– Конец занятия. Оставаться на местах.
Вскоре он вошел в компьютерную и принялся изучать ленты, читая замысловатые символы, проступающие на чувствительной бумаге, так же легко, как обычный человек читает текст книги. Рассматривая ленты Торби, он скривил губы:
– Стажер, вы стреляли трижды… и ни одна из ваших зверушек не прошла ближе чем в пятидесяти тысячах километров от вражеского корабля. Речь идет не о расходах – это забота бабушки. Но, стреляя, вы должны поразить врага, а не испугать его. Вам придется еще много поработать, чтобы стрелять без промаха.
– Я старался изо всех сил!
– Этого недостаточно. Давай-ка разберемся с тобой, сестренка.
Подобная фамильярность еще более уязвила Торби. Брат и сестра любили друг друга и не утруждали себя обращением по званиям. Торби как-то попытался называть их по именам… и получил щелчок по носу: он здесь был «стажером», а они – «старшим стрелком» и «младшим стрелком». Тут ничего нельзя было поделать: на посту он был младшим. Целую неделю вне занятий Торби называл Джери «приемный племянник», и тот вежливо и неукоснительно именовал его по семейному титулу. Торби в конце концов решил, что это глупо, и вновь стал называть Джери по имени. Но тот все равно продолжал обращаться к Торби во время занятий «стажер». И Мата тоже.
Джери просмотрел записи Маты и кивнул:
– Отлично, сестренка! Ты лишь на секунду проиграла рассчитанному оптимуму, но на три секунды опередила выстрел, который достал этого мерзавца. Я могу с полным правом сказать, что ты действовала отлично… тем более что тот выстрел был сделан мною. Рейдер около Ингстела… помнишь?
– Еще бы. – Мата взглянула на Торби.
Торби почувствовал себя омерзительно.
– Это нечестно! – заявил он, отстегивая ремни.
Джери удивился:
– Что вы сказали, стажер?
– Я говорю, это нечестно. Вы дали задачу, и я взялся за нее с ноля и промахнулся, потому что еще слабо подготовлен. А она лишь нажимала кнопки, чтобы получить ответ, который знала заранее… чтобы унизить меня!
На лице Маты появилось выражение растерянности. Торби шагнул к двери:
– Я не напрашивался на эту работу! Пойду к капитану, пусть он даст мне другое занятие.
– Стажер!
Торби остановился. Джери тихим голосом продолжал:
– Сядьте. Сначала я скажу, а уж затем вы пойдете к капитану – если не передумаете.
Торби сел.
– Хочу сказать две вещи, – холодно произнес Джери. – Во первых… – Он обернулся к сестре. – Младший стрелок, вы знали о том, какая именно задача будет поставлена?
– Нет, старший стрелок.
– А раньше вы с ней встречались?
– По-моему, нет.
– Откуда вы знаете об этом случае?
– Что? Так вы ведь сами сказали об Ингстелском рейдере. Я никогда не забуду обед, который тогда состоялся, – вы сидели рядом с бабу… рядом со старшим помощником!
Джери повернулся к Торби:
– Вам ясно? Она тоже решала эту задачу с ноля… точно так же как в свое время и я. И она действовала успешнее меня; я горжусь тем, что у меня такой подчиненный. К вашему сведению, мистер Глупый Младший Стажер, упомянутое сражение состоялось задолго до того, как мой младший стрелок стала стажером. И она эту задачу не решала. Мата лучше вас справилась с заданием – и все тут.
– Ну и хорошо, – мрачно произнес Торби. – Кажется, из меня не выйдет толка. Я сказал – с меня хватит.
– Я не договорил. Никто не напрашивается на эту работу, это сплошная головная боль. Но никто и не бросает ее. Эта работа сама от тебя избавится, если тесты покажут, что ты потерял сноровку. Возможно, я сам уже на пути отсюда. Но вот что я вам скажу. Или вы научитесь этому делу как следует, или я пойду к капитану и сам скажу ему, что вы не подходите. А до тех пор… если я услышу хотя бы звук, вы будете иметь дело со старшим помощником! – Он помолчал и рявкнул: – Приступаем к повторному занятию! Боевой пост! Приготовить оборудование!
И вышел из помещения.
Спустя мгновение вновь послышался его голос:
– Противник! Компьютерный расчет правого борта! Доложить о готовности!
Раздался звонок, приглашающий экипаж к обеду. Мата четко ответила:
– Расчет правого борта к бою готов. Данные получены, приступаю к выполнению задания!
Ее пальцы легли на клавиши. Торби склонился над своим пультом; есть ему совершенно расхотелось.
Несколько дней он говорил с Джери только по делу. Мату он видел лишь на занятиях либо по ту сторону своего обеденного стола; он обращался к ней с холодной вежливостью и старался сравняться с ней в умении работать. Он мог встречаться с ней в другое время: молодые люди общались без помех на людях. Но Мата стала для него своего рода табу – потому, что была его племянницей, и потому, что они принадлежали к одной мойете, хотя, конечно, все это не было препятствием для общественных отношений.
Он не мог избегать Джери: они ели за одним столом, спали в одной комнате. Но у Торби была возможность установить между ними стену формальных отношений; так он и сделал. Никто не сказал ни слова – такие вещи случались нередко. Даже Фриц делал вид, будто ничего не замечает.
Но однажды после обеда Торби пришел в кают-компанию посмотреть фильм, действие которого происходило на Саргоне; когда же фильм закончился, он не успел избежать встречи с Матой – она обошла вокруг, встала прямо напротив него и, обращаясь к Торби почтительно, как к дяде, спросила его, не согласится ли он перед ужином сыграть с ней партию в мяч.
Он уже хотел отказаться, но девушка смотрела ему в глаза с такой трагической надеждой, что он сказал лишь:
– Почему бы и нет? Спасибо, Мата. Сыграем, нагуляем аппетит.
Мата расплылась в улыбке:
– Чудесно! Скажу Ильзе, чтобы заняла стол. Пойдем!
Торби выиграл три партии и одну свел вничью… неплохой результат, если учесть, что его партнером была чемпионка среди женщин, которая позволяла себе взять лишь одно очко форы, когда играла с чемпионом среди мужчин. Торби не думал об этом, а просто получал удовольствие от игры.
Его дела в компьютерной пошли на лад, отчасти из-за его серьезного отношения к делу, отчасти потому, что он хорошо чувствовал комплексную геометрию. Помогало и то, что он был сыном нищего, и эта древняя профессия обострила его мышление. Джери более не сравнивал вслух успехи Торби и Маты, ограничиваясь лишь кратким комментарием по его адресу: «Уже лучше», или «Продолжайте, стажер», или, что бывало реже, «Стопроцентное попадание». Торби приобрел уверенность в своих силах; он избавился от стеснительности и гораздо чаще появлялся на людях и играл с Матой в мяч.
Путешествие через мрак близилось к концу, когда закончилось последнее занятие, и как-то раз утром Джери скомандовал:
– Вольно! Я вернусь через пару минут.
Торби с удовольствием стряхнул с себя напряжение, но тут же заерзал; ему казалось, что на этот раз он работал в идеальном согласии со своими приборами.
– Младший стрелок… как вы думаете, он не станет возражать, если я взгляну на свою ленту?
– Думаю, нет, – ответила Мата, – впрочем давайте-ка я сама ее достану. Тогда ответственность ляжет на меня.
– Мне не хочется доставлять вам неприятности.
– Ничего страшного, – серьезно ответила девушка и, потянувшись к терминалу Торби, вытащила ленту, дунула на нее, чтобы та не скручивалась, и внимательно ее изучила. Потом извлекла свои записи и сравнила с лентой Торби.
Она серьезно посмотрела на юношу:
– На этот раз очень хорошо, Торби.
Впервые за все время она назвала его по имени. Но Торби едва ли это заметил:
– Правда? Вы хотите сказать, что…
– Это очень хороший прогон… Торби. Мы оба поразили цель. Но ваши расчеты достигли оптимума между «возможно» и «критический предел», в то время как я поторопилась. Видите?
Торби только учился читать записи с ленты, но он был счастлив услышать это от Маты. Вошел Джери и, взяв обе ленты, посмотрел на ленту Торби, а затем пригляделся к ней более внимательно.
– Прежде чем спуститься сюда, я взял записи постанализа, – сказал он.
– И что же, сэр? – нетерпеливо спросил Торби.
– Мм… После еды я изучу все это более внимательно, но похоже, что ваши ошибки взаимно погасились.
Мата воскликнула:
– Да ладно, братец, он идеально сработал, и ты прекрасно об этом знаешь!
– Ты так думаешь? – усмехнулся Джери. – Но ты не хотела бы, чтобы у нашего лучшего ученика закружилась голова?
– Фу на тебя!
– Вот тебе и «фу», маленькая уродина. Пошли есть.
Узким проходом они вышли в главный коридор второй палубы и зашагали рука об руку. Торби глубоко вздохнул.
– Тебя что-то беспокоит? – спросил его племянник.
– Ничуть! – Торби обнял обоих за плечи. – Вы, Джери и Мата, еще сделаете из меня настоящего снайпера!
Впервые с того дня, когда он получил взбучку, Торби обратился к своему учителю по имени. И Джери спокойно воспринял его попытку примирения.
– Не торопись с надеждами, кореш. Но я думаю, что мы справились. – И добавил: – О, я вижу, двоюродная бабушка Тора смотрит на нас своим холодным взглядом. И если кого-то интересует мое мнение, то я считаю, что сестрица может еще ходить без посторонней помощи. Я уверен, что двоюродная бабушка тоже так считает.
– И на нее тоже фу! – быстро защебетала Мата. – Ведь Торби только что справился с заданием на «отлично»!

Замедлившись до субсветовой скорости, «Сису» вынырнул из мрака. Менее чем в пятидесяти миллиардах километров сияло солнце Лозиана, и через несколько дней корабль должен был совершить очередную посадку. Экипаж «Сису» встал на боевое дежурство.
Мата несла вахту в одиночестве; Джери потребовал, чтобы стажер дежурил вместе с ним. Первая вахта обычно проходила спокойно; даже если рейдер получал по N-космическим каналам связи точную информацию о времени прибытия и месте назначения «Сису», при прыжке во много световых лет было невозможно точно предсказать, где и когда именно корабль покажет свой нос в реальном пространстве.
Джери занял свое кресло через несколько минут после того, как Торби затянул ремни со странным, испытанным многими стажерами ощущением, что это уже не учеба. Джери взглянул на него и ухмыльнулся:
– Расслабься. Если будешь напрягаться, заболит спина и ты долго не выдержишь.
Торби слабо усмехнулся в ответ:
– Я попробую.
– Так-то лучше. Сейчас мы сыграем в одну игру. – Джери вытащил из кармана коробочку и открыл ее.
– Что это?
– «Прощай, радость». Ставим ее сюда… – Джери накрыл коробкой переключатель, определяющий, какой из терминалов становился ведущим. – Ты видишь, в каком положении тумблер?
– Что? Нет.
– Молодец, возьми с полки пирожок. – Джери пощелкал скрытым от Торби переключателем. – Кто из нас будет управлять ракетой, если придется ее запускать?
– Откуда мне знать? Убери ее, Джери; я и так нервничаю.
– В этом и состоит игра. Может быть, на контроле я, а ты лишь впустую давишь кнопки, а может быть, все зависит от тебя, а я сплю в своем кресле. Время от времени я буду щелкать тумблером, но ты не будешь знать, в каком положении я его оставил. Так что при появлении пирата – а он не заставит себя ждать, я это нутром чую, – ты уже не сможешь надеяться, что старый добрый Джери, человек с твердой рукой, держит ситуацию под контролем. Тогда тебе придется спасать нашу лавочку. Тебе, и никому другому.
Торби с содроганием представил себе расположенные палубой ниже стеллажи с торпедами и людей, застывших в ожидании его решения – единственного правильного решения невероятно трудной задачи жизни и смерти, искривленного пространства, движущихся векторов и комплексной геометрии.
– Ты шутишь, – робко произнес он. – Ты не можешь доверить мне управление. Капитан просто заживо сдерет с тебя шкуру.
– А вот тут-то ты ошибаешься! Всегда приходит день, когда стажер по-настоящему наводит на цель. Только после этого он становится стрелком… или превращается в ангела. Но мы не позволим тебе разволноваться в этот момент. Ни в коем случае! Ты у нас будешь волноваться все время. Вот как это будет делаться. Каждый раз, как только я скажу: «Ну!» – ты будешь угадывать, чей терминал включен. Если угадываешь, я отдаю тебе свой десерт. Не угадываешь – отдаешь мне твою порцию. Ну!
Торби быстро прикинул:
– Я!
– Ошибка! – Джери приподнял коробочку. – Я выиграл твой десерт, сегодня это ягодный торт; у меня даже слюнки потекли. Отвечай побыстрее – ты должен принимать решения мгновенно. Ну!
– Опять ты.
– Верно. Ну!
– Ты!
– Ничего подобного. Видишь? И я все же съем твой торт. Мне стоит выйти, пока я в выигрыше… Ах какой крем! Ну!
Когда на смену пришла Мата, Торби проигрывал Джери десерты за четыре дня.
– В следующий раз начнем при этом счете, – заявил Джери. – Только этот ягодный торт я все-таки возьму. О, я забыл сообщить, что будет главным призом!
– И что же?
– Когда все будет по-настоящему, мы поспорим на три порции. Как только покончим с пиратом, ты сразу же должен будешь отгадать. В настоящем бою награда должна быть больше.
Мата фыркнула:
– Братик, ты хочешь, чтобы он занервничал?
– Ты нервничаешь, Торби?
– Еще чего!
– Перестань беспокоиться, сестренка. Берись-ка за компьютер своими немытыми пальчиками и держись за него покрепче!
– Я сменяю вас, сэр.
– Пойдем, Торби, нас ждет еда. Ах, ягодный торт!
Три дня спустя счет уравнялся, но лишь ценой множества порций сладкого, с которыми Торби пришлось расстаться. «Сису» замедлил ход почти до планетарных скоростей. Солнце Лозиана на экране уже сильно выросло. Торби со слабым сожалением решил, что в этом прыжке его умение не подвергнется испытанию.
И тут сигнал общей тревоги заставил его дернуться в привязных ремнях. Джери что-то говорил, и его голова быстро повернулась к пульту, он осмотрел приборы и впился пальцами в клавиши.
– Приготовиться! – рявкнул он. – Это уже по-настоящему!
Торби стряхнул с себя оцепенение и склонился над панелью. В компьютер уже поступали данные, и тут же на экране появились результаты баллистического расчета. Боже милостивый, он совсем рядом! И как быстро приближается! Как ему удалось так близко подкрасться незамеченным? Торби отбросил посторонние мысли и начал просматривать ответы. Нет, еще нет… хотя уже скоро… Не повернет ли пират и не сбросит ли скорость?.. Попробовать поворот с шестикратным ускорением… достанет ли его ракета?.. А если не повернет, достанет ли тогда…
Он едва почувствовал легкое прикосновение Маты к его плечу. Но очень хорошо расслышал крик Джери:
– Назад, сестренка! Мы засекли его, мы засекли!
На пульте Торби сверкнул огонек, из скрипучего громкоговорителя послышался голос:
– Дружественный корабль, дружественный корабль! Опознан лозианский межпланетный патруль! Отбой тревоги, вернуться к обычному расписанию.
Торби глубоко вздохнул, почувствовав, что с его плеч свалился тяжелый груз.
– Продолжать сопровождение! – крикнул Джери.
– Как?
– Выполнять задание! Это не лозианский корабль! Это рейдер! Лозиане так не разворачиваются! Ты накрыл его, парень, накрыл! Врежь ему!
Торби услышал испуганный всхлип Маты и тут же вновь с головой ушел в бой. Что-нибудь изменить? Достанет его торпеда? Достанет ли он его в конусе возможных перемещений? Вот сейчас! Он отдал компьютеру команду.
Голос Джери был едва слышен – казалось, что он произносит слова необычайно медленно.
– Ракета вышла. Думаю, ты накрыл его… но ты слишком торопился. Запусти еще одну, пока они не зацепили нас лучом.
Торби автоматически подчинился. Для принятия иного решения оставалось слишком мало времени. Он велел машине отправлять ракету по той же траектории. И тут он увидел на своем экране, что цель исчезла, и с непонятным чувством пустоты решил, что его первая ракета поразила цель.
– Вот и все! – сообщил Джери. – Ну-с?
– Что?
– Кто запустил ракету? Ты или я? Три десерта.
– Я! – уверенно заявил Торби. Где-то в глубине его сознания мелькнула мысль, что ему не суждено стать настоящим торговцем – таким, как Джери, для которого цель была просто фраки. Или три десерта.
– Ошибка. Три-ноль в мою пользу. Я перепугался и взял управление на себя. Разумеется, после приказа капитана ракеты были разряжены, а пусковые шахты заблокированы… но у меня не хватило духу рисковать дружественным кораблем.
– Дружественным?
– Конечно. Но для вас, помощник младшего стрелка, все прошло как в настоящем бою… как я и хотел.
У Торби пошла кругом голова. Мата сказала:
– Братец, это нечестно. Ты сжульничал!
– Еще бы. Конечно я сжульничал. Зато теперь он настоящий стрелок, как ни крути. А мне, как ни крути, достался тройной десерт. Сегодня вечером – мороженое!

Глава 10

Торби недолго оставался помощником младшего стрелка; Джери перешел в стажеры к астронавигаторам, боевой пост у компьютера заняла Мата, и Торби был официально назначен на должность младшего стрелка правого борта. Теперь от него зависели жизнь и смерть семьи, и он был отнюдь не в восторге от этого.
Однако уже очень скоро все опять изменилось.
Лозиан относится к числу «безопасных» планет. Здесь жили цивилизованные негуманоиды, и, поскольку порт не подвергался набегам, в охране посадочных площадок не было необходимости. Мужчины могли спокойно покидать корабль, и даже женщинам это не возбранялось. (Некоторые из женщин, живших на борту, не покидают корабль никогда – за исключением встреч Народа – с того времени, как попали на «Сису» в результате обмена девушек.)
Для Торби Лозиан был первой «чужой» планетой, ведь единственной планетой, которую он ясно помнил, был Джаббал. Поэтому юноша с нетерпением дожидался возможности осмотреть новые для него места. Но на первом месте была работа. После того как юноша был утвержден в звании стрелка, его перевели из гидропонистов на младшую должность в штате суперкарго. Статус Торби значительно повысился: торговля считалась более важным делом, чем ведение хозяйства. Теоретически в его обязанности входило осматривать грузы, но на практике этим занимался старший клерк, а Торби вместе со своими сверстниками из других отделов надрывался, перетаскивая контейнеры. Обработка грузопотока относилась к работам, к которым привлекались все свободные рабочие руки. Портовые грузчики никогда не допускались на «Сису», даже если из-за этого приходилось оплачивать их простой.
На Лозиане не существовало таможенных пошлин, так что покупатель получал уложенные в контейнеры мешки с листьями верги прямо у люка корабля. Несмотря на вентиляцию, в трюме стоял их пряный дурманящий аромат, напомнивший Торби о том, как месяцы назад в нескольких световых годах отсюда он, скрюченный в три погибели беглец, боявшийся укорочения, прятался в норе, устроенной в одном из контейнеров, а незнакомый друг тайком спасал его от полиции Саргона. Сейчас это казалось просто невероятным. «Сису» стал для юноши родным домом, и он даже мыслил на языке семьи.
С внезапным ощущением вины Торби подумал, что в последнее время он слишком редко вспоминает о папе. Неужели он его забыл? Нет, нет! Он ничего не мог забыть… ни папиного голоса, ни его отрешенного взгляда, когда тот начинал сердиться, ни его неуклюжих движений в зябкие рассветные часы, ни его непоколебимого спокойствия при любых обстоятельствах – да, ведь все эти годы он никогда не сердился на мальчика… нет, все же один раз Торби вывел его из себя.
«Я тебе не хозяин!»
Тогда папа разгневался. Это испугало Торби: он ничего не понял.
И лишь теперь, когда миновали месяцы и за кормой остались световые годы, Торби внезапно понял все. Рассердить отца могла только одна вещь: старик был до глубины души оскорблен напоминанием о том, что он, Калека Баслим, рабовладелец. Папа, который утверждал, что умного человека ничто не может оскорбить, потому что правда – не оскорбление, а на ложь не стоит обращать внимания.
И все же он обиделся, услышав правду, ведь формально он стал хозяином Торби, купив его на аукционе. Чепуха! Мальчик никогда не был его рабом, он был старику сыном… папа никогда не вел себя с ним как хозяин, даже если порой приходилось всыпать ему по заднице. Папа… был просто папой.
Теперь юноша понял, что единственное, что Баслим и впрямь ненавидел, было рабство.
Торби не знал, откуда у него взялась такая убежденность, но… он был уверен. Он не мог припомнить ни одного случая, когда Баслим впрямую говорил бы о рабстве; Торби помнил одно: папа постоянно повторял, что человек всегда должен быть свободен в своих мыслях.
– Эй!
К нему обращался суперкарго.
– Да, сэр?
– Ты двигаешь контейнер или пытаешься заснуть на нем?
Через трое местных суток, когда Торби и Фриц приняли душ и собрались выйти прогуляться, в ванную комнату заглянул боцман и, указав на Торби, произнес:
– От капитана наилучшие пожелания и просьба клерку Торби Баслиму-Краузе зайти к нему.
– Есть, боцман! – отозвался Торби и чертыхнулся про себя. Торопливо оделся, заглянул в свой кубрик и, предупредив Фрица, быстрым шагом отправился к капитану, надеясь, что боцман доложит тому, что Торби был в душе.
Дверь была открыта. Торби начал было докладывать по всей форме, но капитан поднял глаза и сказал:
– Здравствуй, сынок. Входи.
Торби переключился со служебного на семейное обращение:
– Да, отец.
– Собираюсь пойти прогуляться. Может быть, составишь мне компанию?
– Сэр? То есть, я хотел сказать, отец… было бы здорово!
– Прекрасно. Я вижу, ты уже готов. Пойдем. – Он выдвинул ящик стола и протянул Торби несколько изогнутых кусков проволоки. – Это тебе на карманные расходы; можешь купить себе какой-нибудь сувенир.
Торби посмотрел на проволоку:
– Сколько стоят эти штуки, отец?
– Вне Лозиана – ничего. Поэтому оставшиеся ты мне потом вернешь, и я обменяю их на валюту. Лозиане рассчитываются с нами торием и другими товарами.
– Да, но как мне узнать, сколько стоит та или иная вещь?
– Можешь положиться на их слово. Лозиане не мошенничают и не торгуются. Странные создания. Не то что на Лотарфе… Там, если ты берешь кружку пива, поторговавшись какой-нибудь час, считай, тебе крупно повезло.
Торби сказал себе, что понимает жителей Лотарфа гораздо лучше, чем лозиан. Было что-то неприличное в том, чтобы приобретать товар, не поторговавшись хорошенько. Но у фраки варварские обычаи, и к ним приходилось приспосабливаться. «Сису» гордился тем, что в его отношениях с фраки никогда не случалось недоразумений.
– Ну что, идем? Поговорим по дороге.
Когда они спускались, Торби посмотрел на стоящий поблизости корабль вольных торговцев «Эль-Нидо», принадлежавший клану Гарсиа.
– Отец, мы идем навестить их?
– Нет, мы обменялись визитами сразу по прибытии.
– Я говорю о другом. Будут ли какие-нибудь встречи, вечеринки?
– Ах это? Мы с капитаном Гарсиа решили отложить развлечения. Они торопятся отправиться в путь. Однако нет никаких препятствий к тому, чтобы ты навестил их в свободное от работы время. Но вряд ли стоит это делать. Обычный корабль, очень похож на «Сису», только менее современный.
– Я надеялся, что мне позволят осмотреть их компьютер.
Они спустились и вышли на землю.
– Сомневаюсь, чтобы тебе разрешили зайти в компьютерную. Гарсиа очень суеверны.
Когда они отошли от подъемника, к ним подбежал лозианский малыш и принялся носиться вокруг них, сопя и обнюхивая их ноги. Капитан Крауза позволил маленькому созданию изучить себя, затем мягко произнес:
– Ну ладно, хватит, – и осторожно отодвинул мальца в сторону.
Подоспевшая мамаша свистом подозвала ребенка и, взяв на руки, пару раз шлепнула его. Крауза махнул ей рукой:
– Привет, друг!
– Привет, торговец, – ответила та на интерлингве пронзительным свистящим голосом.
Ростом она была на треть ниже Торби и стояла на четырех лапах, освободив передние. Ребенок опирался на все шесть. Оба, и мать и дитя, были гладкими, симпатичными и востроглазыми. Они очень понравились Торби; удивило его только одно – у них было два рта: один для приема пищи, другой – чтобы дышать и говорить.
Капитан Крауза продолжил прерванную беседу:
– Ты великолепно взял на прицел тот лозианский корабль.
Торби покраснел:
– Так вы знаете об этом, отец?
– Плохой был бы из меня капитан, если бы я не знал о таких вещах. О, я понимаю, что тебя тревожит. Не думай об этом. Если я указываю тебе цель, ты просто обязан спалить ее. А я обязан отключить твои цепи, если мы опознаем дружественный корабль. Как только я поставлю переключатель на «отбой», твой компьютер не выдаст команды «пуск», ракеты разоружаются, пусковая установка блокируется, и главный механик уже не сможет дать команду на самоуничтожение корабля. Так что даже если ты услышал мой приказ прекратить прицеливание либо в горячке боя ты его не услышал, это ничего не меняет. Заканчивай наведение и стреляй – только так и надлежит поступать.
– Я не знал об этом, отец.
– Разве Джери тебе не объяснил? Ты должен был видеть этот переключатель – такой большой красный, справа на моем пульте.
– Но я ни разу не был в центре управления, отец.
– Да? Что ж, мы исправим это упущение, в один прекрасный день хозяином центра можешь оказаться и ты. Напомни мне об этом… как только мы покинем физическое пространство.
– Слушаюсь, отец.
Торби обрадовался возможности войти в эту святая святых – он был уверен, что едва ли хотя бы половина его родственников побывала там, – но замечание капитана его удивило. Неужели бывший фраки может взять бразды правления кораблем в свои руки? Приемный сын мог вполне законно претендовать на эту беспокойную должность – такое случалось, когда у капитанов не было собственных сыновей. Но бывший фраки?
– Я не уделял тебе должного внимания, сын, – продолжал капитан Крауза. – Того, что заслуживает сын Баслима. Но наша семья так велика, что у меня не хватает времени. Как к тебе относятся новые родственники? Все в порядке?
– Еще бы, отец!
– Мм… рад это слышать. Ведь… Ну, ты знаешь… ты не родился среди Народа.
– Да. Но ко мне все относятся очень хорошо.
– Отлично. О тебе дают только прекрасные отзывы. Похоже, ты очень быстро набираешься ума-разума для… В общем, учишься быстро.
«Для фраки», – Торби с горечью закончил в уме недоговоренную фразу. Капитан продолжал:
– Ты уже побывал в машинном отделении?
– Нет, сэр. Только однажды был на тренажере.
– Сейчас самое подходящее время, пока мы на грунте. Так безопаснее, а молитвы и очистительные обряды занимают меньше времени. – Крауза несколько секунд молчал, потом продолжил: – Впрочем, нет. Подождем окончательного решения вопроса о твоем статусе. По мнению главного механика, тебя надо перевести в его отдел. Ему взбрело в голову, что у тебя все равно не будет детей и он может воспользоваться этой экскурсией, чтобы зацепить тебя на крючок. Ох уж эти механики!
Торби отлично понял капитана, даже его последний возглас. Все считали механиков слегка свихнувшимися; полагали, что излучение маленькой рукотворной звезды, дающей жизнь кораблю, ионизирует их мозговую ткань. Правда это была или нет, но механикам сходили с рук весьма серьезные нарушения правил этикета. Формула «Невиновен ввиду невменяемости» была молчаливо признававшейся привилегией людей, непрерывно подвергавшихся одной из опасностей ремесла космонавта. Главный механик осмеливался пререкаться даже со старшим помощником.
Однако младшие механики не допускались к вахтам в машинном отделении до тех пор, пока могли надеяться обзавестись потомством. Они обслуживали вспомогательное оборудование и несли тренировочные вахты на тренажере. Торговцы очень серьезно относились к риску вредных мутаций, поскольку были подвержены радиации в гораздо большей степени, чем жители планет. Никто из них не носил на себе явных следов мутации. Что происходило с младенцами, родившимися с отклонениями? Это было окутано тайной, хранимой столь строго, что Торби даже не знал о такой проблеме. Он лишь видел, что вахты при силовых установках несут исключительно пожилые люди.
О том, чтобы обзаводиться потомством, Торби тоже не думал. Юноша лишь уловил в замечании капитана намек на то, что главный механик считал его способным в короткий срок приобрести высокий статус вахтенного механика силовой установки. Торби был поражен столь блестящей перспективой. Люди, посвятившие себя безумным богам ядерной физики, уступали по статусу лишь астронавигаторам… но в душе ставили себя куда выше. Их самооценка была гораздо ближе к истине, чем официальное мнение; даже заместитель капитана, пытающийся с высоты своего положения шпынять вахтенного силовой установки, вполне мог перейти к ответственному занятию пересчитывания груза в трюме, в то время как механик, отдохнувши малость в лазарете, вернулся бы на прежнее свое место. Неужели бывший фраки мог мечтать о таких высотах? Неужели он смог бы в один прекрасный день стать главным механиком и безнаказанно пререкаться даже со старшим помощником?
– Отец, – нетерпеливо произнес Торби, – главный механик считает, что я мог бы изучать ритуалы машинного отделения?
– А я о чем толкую?
– Да, сэр. Э-э-э… Интересно, почему он так решил?
– Ты прикидываешься? Или ты такой скромник? Тот, кто осилил математику системы управления огнем, сумеет овладеть и ядерной техникой. Но с равным успехом он может заняться и астронавигацией, что ничуть не менее важно.
Механики даже не прикасались к грузам; их единственной обязанностью в портах было заправить корабль дейтерием и тритием и решить другие узкоспециальные задачи. К ведению хозяйства они тоже не привлекались. Они…
– Отец! Я вовсе не прочь стать механиком.
– Вот как? Если ты так думаешь, забудь об этом.
– Но…
– Что «но»?
– Ничего, сэр. Слушаюсь, сэр.
Крауза вздохнул:
– Сынок, я принял на себя определенные обязательства по отношению к тебе, и я постараюсь устроить все наилучшим образом.
Он прикинул, что можно рассказать парню. Мать сказала, что, если бы Баслим хотел, чтобы мальчик знал содержание послания, он передал бы текст на интерлингве. С другой стороны, теперь, когда Торби овладел языком семьи, он вполне справился бы с переводом. Вероятнее всего, он забыл текст.
– Торби, ты знаешь, кто твоя семья?
Юноша удивился:
– Моя семья, сэр, это «Сису».
– Верно! Но я спрашиваю о семье, в которой ты был до того, как появился на корабле.
– Вы говорите о папе? О Баслиме Калеке?
– Нет-нет! Он был твоим приемным отцом – таким же, как и я. Что ты знаешь о семье, в которой родился?
– По-моему, у меня никогда не было семьи, – мрачно произнес Торби.
Сообразив, что задел больное место, Крауза поспешно возразил:
– Нет, сын, не стоит так уподобляться своим приятелям. Если бы не было фраки, с кем бы мы торговали? Чем бы тогда жил наш Народ? Родиться одним из нас – это счастье, но и родиться фраки – вовсе не позор. Каждый атом Вселенной имеет свое предназначение.
– Я ничего не стыжусь!
– Ну-ну, не волнуйся.
– Извините, сэр. Мне нечего стыдиться своих родственников. Просто я не знаю, кто они были. Я же совсем ничего не знаю, может быть, они были даже кем-то из Народа.
Крауза не мог скрыть удивления.
– Что ж, может, так оно и было, – медленно произнес он.
В основном рабов покупали на планетах, которые порядочные торговцы даже и не посещают, многие рождаются в поместьях своих хозяев… но, как ни печально, какой-то процент составляли экипажи кораблей Народа, захваченные рейдерами. Вот этот парень… интересно, пропадал ли какой-нибудь корабль торговцев в соответствующее время? Капитан подумал, нельзя ли во время встречи заняться установлением личности юноши, покопавшись в записях коммодора.
И тут открывались еще кое-какие возможности. Некоторые старшие помощники небрежно относятся к обязанностям, связанным с идентификацией новорожденных, а некоторые дожидаются очередной встречи. Вот мать, она никогда не считалась с расходами на длинные передачи через N-пространство и требовала, чтобы дети регистрировались немедленно, – на «Сису» не терпели расхлябанности.
Представим себе, что мальчик был захвачен на торговом корабле, а его данные так и не попали к коммодору. Какая несправедливость – потерять права, положенные человеку по рождению!
В голову капитана закралась мысль. Ошибку можно исправить несколькими путями. Пропадал ли какой-нибудь свободный корабль? Крауза не помнил.
Говорить об этом он тоже не мог. Но какая прекрасная возможность подарить парню чистую родословную! Если только появится эта возможность…
Крауза заговорил о другом:
– В каком-то смысле, парень, ты всегда принадлежал к Народу.
– Извините, отец?
– Баслим был почетным членом Народа.
– Что?! Как это, отец? Какого корабля?
– Всех. Его избрали на встрече. Видишь ли, сын, когда-то очень давно случилось нечто постыдное. Но Баслиму удалось все уладить. И теперь весь Народ в долгу перед ним. Я не могу рассказать тебе больше. Хочу спросить: ты думал о женитьбе?
Это было последнее, что сейчас заботило Торби: больше всего он хотел узнать о том, что сделал папа и как он стал одним из Народа. Но он понял, что его старший собеседник наложил на эту тему запрет.
– Ну… Нет, отец.
– Твоя бабушка считает, что ты начал всерьез заглядываться на девушек.
– Да, сэр, бабушка никогда не ошибается, но… я об этом никогда не задумывался.
– Холостой мужчина неполноценен. Впрочем, мне кажется, что ты еще недостаточно взрослый. Веселись со всеми девчонками и не плачь ни об одной – но помни наши обычаи.
Крауза подумал, что согласно пожеланию Баслима он должен обратиться к Гегемонии за помощью и выяснить, откуда же паренек родом. И будет не совсем удобно, если Торби женится раньше, чем представится такая возможность. Между тем за месяцы пребывания на «Сису» юноша значительно подрос. Смутное ощущение, что сама идея найти потерянных (или подобрать поддельных) родичей для Торби противоречит его обязательствам перед Баслимом, заставляла капитана нервничать.
И тут ему в голову пришла замечательная идея:
– Знаешь что, сынок? Вполне возможно, девушка, которая тебе нужна, вовсе не на нашем корабле. На женской половине левого борта их не так уж и много, а ведь женитьба – дело серьезное. Жена может поднять твой статус, но может и обратить его в ничто. Так что давай пока не думать об этом. На большой встрече ты сможешь познакомиться с сотнями подходящих девушек. И если ты встретишь ту, которая тебе понравится и которой понравишься ты, мы обсудим это с бабушкой. Если она одобрит твой выбор, мы начнем разговор насчет ее обмена. И скупиться мы не станем. Идет?
Такое решение сулило отсрочку в решении проблемы, и это было очень кстати.
– Отличная мысль, отец!
– На том и покончим.
Крауза с облегчением подумал, что, пока Торби будет встречаться с «сотнями девушек», он сможет порыться в архивах, и ему не придется пересматривать свои обязательства перед Баслимом до того, как он справится с этой задачей. Парень вполне может оказаться потомком Народа – на самом деле его несомненные достоинства исключали даже предположение, что он родился среди фраки. Если так, то пожелания Баслима будут исполнены в точном соответствии с духом и буквой его послания. А до тех пор можно выкинуть это из головы!
Прошагав около мили, они вышли к окраине города. Поглядывая на изящные лозианские корабли, Торби с раскаянием подумал о том, что едва не сжег одну из этих прекрасных машин. Но потом ему вспомнились слова отца о том, что выбор цели не входит в обязанности стрелка.
Они вступили в зону уличного движения, и Торби тут же забыл о своем беспокойстве. Лозиане не пользуются ни автомобилями, ни такой роскошью, как носилки и портшезы. Пешком они передвигаются вдвое быстрее бегущего человека, а в случае спешки берут некий аппарат, наводящий на мысль о реактивной тяге. Четыре, а порой все шесть лап просовываются в рукава, оканчивающиеся чем-то вроде коньков. Тело поддерживается рамой, на которой установлен и двигатель (принципа его действия Торби так и не понял). В этой нелепой механической сбруе лозиане носились, словно маленькие ракеты, пренебрегая элементарной безопасностью, рассыпая вокруг себя искры, издавая пронзительный визг. На поворотах они напрочь забывали о трении, инерции, гравитации и тормозили в самый последний момент.
Потоки пешеходов и механизированных лихачей свободно смешивались, причем правил дорожного движения, по-видимому, не было и в помине. Казалось, что возрастного ограничения на право вождения тут не существовало, и самые юные лозиане представляли собой лишь еще более безрассудную копию старших.
Торби даже засомневался, сможет ли он улететь с этой планеты живым.
Лозиане мчались навстречу Торби по чужой полосе движения («своих» полос тут вовсе не было), останавливаясь у самых его ног, со свистом проносились мимо – так близко, что у него перехватывало дыхание и бешено колотилось сердце, – но тем не менее всякий раз благополучно избегали столкновения. Торби едва успевал уворачиваться. После нескольких таких прыжков он счел за лучшее следовать примеру своего приемного отца. Капитан Крауза спокойно и упрямо продвигался вперед, как бы рассчитывая на то, что сумасшедшие водители сочтут его неподвижным предметом. Торби усомнился было в правильности такой тактики, но… похоже, этот метод работал.
Торби никак не мог понять городскую планировку. Машины и пешеходы устремлялись всюду, куда только можно было проехать или пройти, и разделения на общественные и частные территории, по-видимому, не существовало. Сначала они двигались по чему-то, что Торби про себя назвал площадью, а затем, поднявшись по пандусу, – сквозь некое строение, не имевшее отчетливых границ: ни вертикальных стен, ни крыши, потом вновь вышли наружу и спустились сквозь арку, под которой был проход. Торби полностью потерял ориентировку.
Однажды ему показалось, что они проходят сквозь частный дом: им пришлось проталкиваться в толпе, которая была занята чем-то вроде званого обеда. Гости только убирали конечности с их пути.
Крауза остановился:
– Мы почти пришли. Сейчас мы нанесем визит одному фраки, который купил наш груз. Мы встречаемся, чтобы утрясти кое-какие недоразумения, возникшие в ходе торгов. Он оскорбил меня, предложив плату; сейчас нам предстоит вновь стать друзьями.
– Мы что, собираемся отдать товар даром?
– Что бы тебе ответила бабушка? Нам уже заплатили, но сейчас я отдам ему товар бесплатно, а он подарит мне торий в знак своей симпатии ко мне. Обычаи лозиан не позволяют им заниматься таким мерзким делом, как торговля.
– Они не торгуют друг с другом?
– Конечно торгуют. Выглядит это так: один фраки дает другому то, что у него просят. И тут – разумеется, чисто случайно – у второго оказываются в наличии деньги, которые он спешит безвозмездно всучить первому. Потом выясняется, что оба подарка имеют одинаковую стоимость. Лозиане очень хитрые деляги, сын: лишний кредит нам здесь никогда не перепадет.
– К чему же такие нелепости?
– Если задумываться над тем, почему фраки поступают так или этак, можно свихнуться. Находясь на их планете, ты должен приспосабливаться к местным обычаям… так будет лучше всего. Теперь слушай и запоминай. Во время встречи состоится дружеский обед, но… для лозиан это неприемлемо: они «теряют лицо». Поэтому между нами будет установлен экран. Твое присутствие необходимо, потому что там будет лозианин-сын, точнее – дочь. Фраки, с которым я встречаюсь, – мать семейства, а не отец. У меня сложилось впечатление, что у лозиан мужчины находятся в подчиненном положении. Но обрати внимание: когда я буду говорить через переводчика, я буду использовать мужской род.
– Почему же?
– Потому что они достаточно хорошо осведомлены о наших обычаях и знают, что главу дома обозначают мужским родом. Если ты вдумаешься, то поймешь, что в этом есть определенная логика.
Торби задумался. Кто был главой семьи? Отец? Или, может быть, бабушка? Разумеется, старший помощник, отдавая распоряжение, подписывает его «по приказу капитана», но это лишь для того, чтобы… нет. Хотя, как бы то ни было…
Внезапно Торби пришло в голову, что во многих отношениях нелогичны именно традиции семьи. Но капитан продолжал:
– На самом деле мы не станем с ними есть: это не более чем условность. Тебе подадут зеленую тягучую жидкость – просто поднеси ее к губам, иначе она может выжечь тебе кишки. И… – капитан запнулся, оглядываясь на промчавшегося в опасной близости очередного ездока, – будь внимателен, и ты сумеешь понять, как вести себя в следующий раз. О, я совсем забыл! Я спрошу, сколько лет сыну хозяина, и потом такой же вопрос будет задан тебе. Отвечай «сорок».
– Почему сорок?
– Потому что в их понятиях сорок лет – самый подходящий возраст для сына, который помогает отцу.
Они прибыли на место – непохоже, чтобы тут было частное владение. Тем не менее они присели на корточки напротив двух лозиан, третий прижался к ним сбоку. Разделяющий их экран был размером с шарфик, Торби мог все видеть поверх него. Он пытался смотреть в оба, слушать и вникать, но ему мешало оживленное движение. Лозиане проносились мимо и даже порой между сидящими, пронзительно и весело визжа.
Хозяин начал с обвинения капитана Краузы; он говорил, что тот обманом заставил его совершить постыдный поступок. Переводчика было почти невозможно понять, но он проявил удивительное мастерство в употреблении бранных выражений интерлингвы. Торби не мог поверить своим ушам и ожидал, что отец либо тут же повернется и уйдет прочь, либо затеет скандал.
Однако Крауза спокойно выслушал и выступил с вдохновенной, исполненной поэтики речью, обвиняя лозиан во всевозможных пороках – от порчи грузов и оснастки кораблей до распространения токсикомании и наркомании на звездных путях.
Произнесенные слова настроили договаривающиеся стороны на дружественный лад. Лозианин преподнес капитану торий и выразил намерение подарить ему своих сыновей и все свое имущество.
Крауза с благодарностью принял дар и выразил желание расстаться с «Сису» и всем, что было на борту.
Затем стороны сделали широкий жест и вернули друг другу подарки. В итоге был сохранен «статус-кво», и каждый оставил у себя в качестве символа дружбы лишь то, чем уже завладел к нынешнему моменту: лозианин – много центнеров листьев верги, торговец – слитки тория. Оба сошлись во мнении, что верга и торий – сущая безделица, пустяк, не более чем символ нежной дружбы. В приливе нахлынувшего чувства лозианин подарил капитану своего сына, и Крауза тут же преподнес ему (или ей?) в подарок Торби. Последовавший затем обмен мнениями выявил, что оба они слишком молоды, чтобы покидать родные гнезда.
Возникшее затруднение было разрешено предельно просто: дети обменялись именами. Торби стал обладателем имени, которое ему вовсе не нравилось и которого он даже не мог произнести. Затем последовал «обед».
Торби даже представить не мог, как можно пить эту отвратительную зеленую бурду. Поднеся ее ко рту, он почувствовал, как его ноздри опалило огнем, и закашлялся. Капитан предостерегающе посмотрел на него.
«Поев», они тут же двинулись в обратный путь. Никаких «до свидания», просто поднялись с места и отправились восвояси. Пробираясь, словно лунатик, сквозь уличную толчею, капитан Крауза задумчиво произнес:
– Для фраки они вовсе не плохие существа. Никакого авантюризма, и притом кристально честны. Меня всегда интересовало, что бы они стали делать, если бы я принял всерьез какой-нибудь из их подарков. Вероятно, отдали бы без всяких возражений.
– Не может быть!
– Не будь так уверен в этом, парень. Я вполне мог бы обменять тебя на этого недозрелого лозианчика.
Торби умолк.
Покончив с делами, Крауза помог Торби сделать покупки и сориентироваться на местности, что принесло юноше немалое облегчение, ибо он не знал ни что купить, ни как пройти к кораблю. Приемный отец отвел его в лавку, хозяин которой говорил на интерлингве. Лозиане производят массу вещей, исключительно сложных на вид, о назначении которых Торби мог только догадываться. По совету капитана он выбрал маленький полированный кубик, внутри которого, если его потряхивать, проецировались бесконечные виды Лозиана. Торби протянул продавцу одну из проволочных «банкнот», и тот дал ему сдачу: деньги висели у него на шее, на манер ожерелья. Затем лозианин подарил Торби магазин со всем его содержимым.
Торби через Карузу передал продавцу свои сожаления, что ему нечего предложить взамен, кроме как поступить к нему в услужение до конца своих дней. Из этой неловкой ситуации они вышли, обменявшись учтивыми оскорблениями.
Наконец на горизонте показался космопорт, и, увидев вдали родные контуры «Сису», Торби почувствовал облегчение.
В каюте сидел Джери, задрав ноги на стол и заложив руки за голову. Он хмуро посмотрел на Торби.
– Привет, Джери!
– Здравствуй.
– Топтал почву?
– Нет.
– А я прогулялся. Смотри, что я купил! – Торби протянул племяннику волшебный кубик. – Потряси его, и каждый раз новое изображение.
Джери посмотрел одну картинку и вернул кубик обратно:
– Очень интересно.
– Ты чего такой смурной? Съел что-нибудь не то?
– Нет.
– Тогда в чем дело?
Джери опустил ноги на палубу и посмотрел на Торби:
– Я возвращаюсь в компьютерную.
– Что?
– Да нет, статуса я не потерял. Это только на время, пока я кого-нибудь не обучу.
Торби похолодел:
– Ты хочешь сказать, что меня выставляют?
– Нет.
– Так что же случилось?
– Мату обменяли.

Глава 11

Обменяли Мату? Навсегда? Маленькую Матти с серьезными глазами и веселым смехом? Торби ощутил, как накатывает грусть, и, к своему удивлению, осознал, насколько это для него важно.
– Не верю!
– Не валяй дурака!
– Когда это случилось? Куда ее отправили? Почему мне ничего не сказали?
– Ясное дело, на «Эль-Нидо», это единственный корабль Народа в порту. Ее увели около часа назад. Я не предупредил тебя потому, что сам не знал… до тех пор, пока меня не вызвали в бабушкину каюту, чтобы я попрощался с сестрой. – Джери нахмурился. – Когда-нибудь это должно было произойти… но я думал, что бабушка не отпустит Мату до тех пор, пока она не утратит навыков стрельбы.
– Тогда зачем, Джери? Почему?
Джери встал и холодно произнес:
– Больше я ничего не могу сказать, мой приемный дядя.
Торби пихнул его обратно в кресло:
– Не увиливай, Джери. Я твой «дядя» только потому, что меня так назвали. Но я по-прежнему все тот же бывший фраки, которого ты обучал мастерству стрельбы, и мы оба это знаем. Так поговорим как мужчина с мужчиной. Давай выкладывай все начистоту.
– Тебе это не понравится.
– Уже не нравится! Матти ушла… Слушай, Джери, в каюте нет никого, кроме нас. Что бы то ни было, ты должен рассказать мне все. Клянусь тебе сталью «Сису», что я не собираюсь тут устраивать игрища в «дядюшку-племянника». Что бы ты здесь ни сказал, семья никогда об этом не узнает.
– Возможно, бабушка нас сейчас слушает.
– Если так, то я приказываю тебе говорить и беру всю ответственность на себя. Но она нас не слушает – она в это время обычно спит. Говори же!
– Ладно. – Джери мрачно посмотрел на собеседника. – Ты сам напросился. Значит, ты хочешь сказать, что не имеешь ни малейшего понятия о причинах, побудивших бабушку выставить с корабля мою сестренку?
– Конечно нет. Иначе я бы не спрашивал.
Джери нетерпеливо фыркнул:
– Торби, я знал, что ты тупой. Но я не знал, что ты к тому же глухой, слепой и немой.
– Оставь свои комплименты. Расскажи суть дела.
– Мату обменяли из-за тебя. Из-за тебя. – Джери с отвращением посмотрел на Торби.
– Из-за меня?!
– Из-за кого же еще? С кем Мата чаще всех играла в мяч? С кем сидела рядом в кинозале? Подумай, кого из новых членов семьи постоянно видели рядом с девушкой, принадлежащей к одной с ним мойете? Я намекну тебе – его имя начинается на «Т».
Торби побледнел:
– Джери, мне и в голову не приходило…
– Значит, ты был единственным на корабле, кто этого не видел. – Джери пожал плечами. – Впрочем, тебя я не обвиняю. Это была ее ошибка. Она бегала за тобой, тупой клоун! И лишь одного я не мог себе представить: что ты ничего не знаешь. Я не раз пытался тебе намекать.
В таких делах Торби разбирался не лучше, чем птица разбирается в баллистике.
– Я не верю.
– Веришь не веришь… какая разница? Все это видели. Впрочем, это могло сходить вам с рук, пока все было открыто и невинно – а я внимательно следил, не переступаете ли вы грань, – если бы сестрица не потеряла головы.
– Что же произошло?
– Она сделала нечто такое, что побудило бабушку расстаться с вышколенным стрелком. Мата пришла к ней и попросила, чтобы ее удочерил кто-нибудь из другой семейной ветви. Святая простота! Она решила, что раз уж ты усыновлен, то не имеет никакого значения тот факт, что она твоя племянница, – остается лишь немного переиграть, и она сможет выйти за тебя замуж. – Джери хмыкнул. – Если бы тебя усыновили в другой ветви, у нее еще могло бы что-то получиться. Но она, очевидно, рехнулась, если решила, что бабушка – бабушка! – согласится на такой скандал.
– Да, но… мы ведь, в сущности, не были родственниками. Да я и не собирался жениться на ней.
– Ну хватит! Я уже устал от тебя.

Торби бродил по кораблю, не желая возвращаться в каюту и встречаться с Джери. Он чувствовал себя потерянным и одиноким. Торби был совершенно сбит с толку: жизнь семьи показалась ему столь же странной, а обычаи непонятными, как у лозиан.
Ему не хватало Маты. До сих пор у него не возникало такого ощущения. Общество девушки было приятным, но таким же привычным, как трехразовое питание и прочие удобства, к которым Торби уже привык, живя на корабле. И вот теперь он скучал без нее.
Если уж она так этого хотела, то почему они не исполнили ее желание? Не то чтобы Торби мечтал об этом, но… коль скоро ему все равно суждено обзавестись женой, Мата была бы ничуть не хуже любой другой. Она нравилась Торби.
Наконец он вспомнил, что на корабле есть человек, с которым можно об этом поговорить. И Торби отправился со своей печалью к доктору Мейдер.
Он поскребся в ее дверь и тотчас же услышал: «Войдите!» Она встретила его, обложившись ворохом своих вещей. На ее носу красовалось пятно, а ее обычно аккуратно прибранные волосы были в беспорядке.
– А, Торби! Очень хорошо, что ты пришел. Мне сказали, что ты вышел в город, и я боялась, что разминусь с тобой.
Она говорила на английском Системы, Торби отвечал ей на том же языке.
– Вы хотели видеть меня?
– Чтобы попрощаться. Я возвращаюсь домой.
– Ой. – Торби вновь ощутил болезненный толчок – такой же, как когда он услышал от Джери о Мате. Внезапно он с грустью осознал, как ему не хватает папы. Он взял себя в руки и ответил: – Мне очень жаль. Я буду скучать по вас.
– И я тоже буду скучать, Торби. В этом огромном корабле ты был единственным человеком, рядом с которым я ощущала себя словно дома… это странно, ведь твоя и моя жизни отстоят друг от друга так далеко, как только возможно. Мне будет не хватать наших с тобой бесед.
– И мне тоже, – простодушно ответил Торби. – Когда вы уходите?
– «Эль-Нидо» уходит в прыжок завтра. Но я должна перебраться не позже сегодняшнего вечера. Мне нельзя опоздать к старту, иначе я не смогу попасть домой еще несколько лет.
– «Эль-Нидо» идет на вашу планету? – В голове мальчика начал складываться фантастический план.
– Нет, нет. Корабль направляется на Таф Бету – шесть. Но там бывают почтовые корабли Гегемонии, и на них я смогу добраться домой. Слишком удачный шанс, чтобы упустить его.
Хитроумный план померк в голове юноши – он с самого начала был нелеп. Торби мог решиться поселиться на незнакомой планете, но Мата не была фраки.
Доктор Мейдер продолжала:
– Все устроила старший помощник. – Она невесело улыбнулась. – Она была рада избавиться от меня. Я даже надеяться не могла, что у нее что-то получится: я хорошо помню, с каким трудом мне удалось попасть на «Сису»; полагаю, за этим стоит какая-то сделка, о которой бабушка не упоминает. Итак, я покидаю вас… и мне вновь предстоит полная изоляция на женской половине. Не беда: я потрачу это время на обработку полученных данных.
Эти слова напомнили Торби о том, что Маргарет может встретиться на женской половине с Матой. Смущаясь и запинаясь, он принялся объяснять, о чем пришел поговорить. Доктор Мейдер слушала его со всей серьезностью, продолжая упаковывать вещи.
– Я знаю, Торби. Я узнала об этой печальной истории раньше тебя.
– Маргарет, вы когда-нибудь сталкивались с подобной нелепицей?
Она замялась:
– В жизни случаются куда более… нелепые вещи.
– Но ведь в этом ничего такого не было! И если Мата захотела, то почему бабушка не пошла ей навстречу… вместо того, чтобы отправлять девушку к чужим людям? Я… мне бы это было легче. Я уже привык.
Женщина-фраки улыбнулась:
– Это самое необычное признание в любви, какое я когда-либо слышала, Торби.
– Вы могли бы передать ей кое-что от меня?
– Торби, если ты хочешь передать свои уверения в вечной любви или что-нибудь в этом духе, то лучше не надо. Твоя бабушка сделала для своей правнучки самое лучшее, что было в ее силах. Сделала это быстро, с любовью и мудростью. Сделала это, исходя из интересов Маты, а не насущных потребностей «Сису», ведь Мата была превосходным стрелком. Бабушка, как и подобает старшему помощнику, исходила из высших соображений; она оценила интересы общества в долговременной перспективе и решила, что они перевешивают потерю одного стрелка. Я начинаю восхищаться ею, только между нами, раньше я ненавидела старушонку. – Она вдруг улыбнулась. – Лет через пятьдесят Мата тоже примет подобное мудрое решение. Семья «Сису» – очень крепкий клан.
– Провалиться мне на месте, если я что-нибудь понимаю!
– Это оттого, что ты почти такой же фраки, как и я… и не имеешь моей подготовки. Торби, о большинстве вещей можно говорить, плохи они или хороши, только зная истинную их подоплеку; сами по себе плохи или хороши очень немногие вещи. Поступки, которые квалифицируются в определенном обществе как правильные или неправильные, действительно являются именно таковыми. Возьмем такой обычай Народа, как экзогамия. Ты, вероятно, думаешь, что это способ уменьшить опасность мутаций. По крайней мере, в корабельной школе вас учили именно так.
– Конечно. И поэтому я не могу понять, зачем…
– Секундочку. Именно поэтому ты и не понимаешь, почему твоей бабушке пришлось пойти против. Но для Народа чрезвычайно важно устраивать браки между членами экипажей разных кораблей. И дело не только в генах – они имеют второстепенное значение, – а в том, что корабль слишком мал, чтобы быть устойчивой культурой. Корабли должны постоянно обмениваться идеями и достижениями, иначе тот же «Сису», да и сама культура Народа погибнут, так что закон соблюдается строжайшим образом. Поэтому данный обычай защищен самым сильным табу. Малейшее отступление от него – то же самое, что крохотная пробоина в борту корабля, появление которой ведет к гибельным последствиям, и устранить их можно лишь самыми решительными мерами. Ну… теперь ты понимаешь?
– Э-э-э… нет, не думаю.
– Сомневаюсь, что сама бабушка отчетливо понимает это; она лишь знает, что хорошо и что плохо для семьи, и действует прямо и решительно. Ты все еще хочешь что-нибудь передать?
– Ну… Не могли бы вы передать Мате, что мне очень жаль, – нам даже не удалось попрощаться.
– Мм… хорошо. Только, пожалуй, не сразу.
– Вот и отлично.
– Теперь чувствуешь себя лучше?
– В общем, да… ведь вы говорите, что так будет лучше для Маты. – Торби внезапно взорвался: – Но, Маргарет, я не понимаю, что творится со мной! Мне казалось, что все стало на свои места, и вот теперь моя уверенность рассыпалась в прах. Я мыслю и чувствую как настоящий фраки и сомневаюсь, смогу ли я стать истинным торговцем.
Лицо собеседницы внезапно омрачилось.
– Однажды ты обрел свободу, и забыть это будет не так-то просто.
– Как вы сказали?
– Тебе довелось многое пережить, Торби. Твой приемный отец – я имею в виду первого, Баслима Мудрого, – купил тебя как раба и усыновил, дав тебе такую же свободу, какой пользовался и сам. А теперь второй твой отец из самых лучших побуждений усыновил тебя и тем самым сделал тебя рабом.
– Что вы, Маргарет! – возразил Торби. – Как вы можете такое говорить?
– Если ты не раб, то кто же?
– Ну, я – вольный торговец. Во всяком случае, отец надеется, что я смогу им стать, если мне удастся избавиться от моих привычек фраки. Но я не раб. Народ свободен. Мы все – свободные люди.
– Все вместе вы свободны… но не по отдельности.
– Что вы имеете в виду?
– Народ свободен. Это составляет главный предмет их гордости. Любой торговец скажет вам, что именно свобода делает их Народом и отличает от фраки. Народ свободен, странствуя среди звезд и нигде не пуская корней. Столь свободен, что превращает свой корабль в суверенное государство, которое никого ни о чем не просит, странствует где хочет, дерется с любым врагом, не нуждается ни в каком пристанище, не вступает ни с кем в союз, который бы его не устраивал. О да, Народ свободен! Старушка-Галактика еще не ведала такой полной свободы. Общество, насчитывающее менее сотни тысяч человек, раскинулось в пространстве в четверть миллиарда кубических световых лет, и эти люди совершенно вольны двигаться в любую сторону в любое время. Такой культуры не было никогда и, быть может, не будет. Свободны, как само небо… более свободны, чем звезды, поскольку те движутся твердо установленными путями. Да-да, конечно, Народ свободен! – Женщина некоторое время молчала. – Но какой ценой куплена эта свобода?
Торби заморгал.
– Я скажу тебе. Нет, не ценой благосостояния. Такого высокого среднего уровня жизни, как у Народа, история еще не знала. Доходы от вашей торговли просто баснословны. За них не приходится платить ни физическим, ни душевным здоровьем. Мне не доводилось видеть сообществ, в которых болели бы так мало. Вам не пришлось оплачивать свободу счастьем либо самоуважением. Вы все счастливы, а ваша гордость выходит за рамки приличия… разумеется, вам есть чем гордиться. Но за свою беспрецедентную свободу вы заплатили… самой свободой. Нет, я не говорю загадками. Народ свободен… за счет потери личной свободы каждого из вас, и капитан со старшим помощником отнюдь не являются исключением: они лишь еще более несвободны, чем кто бы то ни было из вас.
Ее слова прозвучали как оскорбление.
– Как мы можем быть свободными и несвободными одновременно? – возразил Торби.
– Спроси об этом Мату. Торби, ты живешь в стальной тюрьме, за стенами которой тебе разрешено проводить не более нескольких часов раз в пару месяцев. Правила внутреннего распорядка на корабле значительно строже, чем в любой тюрьме. То, что целью этих правил является сделать вас всех счастливыми – и они это делают, – сейчас не важно. Вы должны повиноваться им. Вы спите, где прикажут, едите по звонку и только то, что предложат, – и совершенно несущественно, что пища вкусная и обильная, важно то, что у вас нет выбора. Девяносто процентов времени вы делаете то, что вам прикажут. Вы так стиснуты правилами, что бо́льшая часть того, что вы говорите, – не живая речь, а предписанный ритуал. За целый день можно не произнести ни одной фразы, которой не было бы в законах «Сису». Верно?
– Да, но…
– «Да» без всяких «но»! Скажи, Торби, у кого из людей меньше свободы? У рабов? Можешь ли ты подобрать слово точнее?
– Но нас нельзя продать!
– Рабство часто существовало в форме, не допускавшей продажу или покупку людей. Их просто передавали по наследству. Так же, как на «Сису». Торби, быть рабом означает принадлежать хозяину и не иметь надежды на перемены. Вы, рабы, называющие себя Народом, не имеете даже надежды, что вас отпустят на волю.
Торби нахмурился:
– Вы полагаете, из-за этого мне сейчас так плохо?
– Мне кажется, твой рабский ошейник душит тебя, он не беспокоит твоих друзей, ведь они с ним родились, но ты когда-то был свободен. – Женщина осмотрела свои пожитки. – Мне пора отправляться на «Эль-Нидо». Поможешь мне?
– Буду рад.
– На встречу с Матой не рассчитывай.
– Я и не думал об этом, – соврал Торби, – только хотел помочь вам. Мне очень жаль, что вы уходите.
– Честно говоря, я рада, что отправляюсь домой, но мне не хочется прощаться с тобой. – Она помедлила. – Я тоже хотела бы тебе помочь. Торби, антрополог не должен вмешиваться в чужую жизнь, но я уже ухожу, а ты никогда не был настоящей частичкой этой культуры. Ты сможешь понять намек старой женщины?
– Вы совсем не старая!
– Еще одна любезность. Я уже бабушка, хотя старший помощник, пожалуй, удивилась бы, услышь она это от меня. Торби, мне казалось, что ты сумеешь привыкнуть к этой тюрьме. Теперь я в этом не уверена. От привычки быть свободным не так-то легко избавиться. Милый, если ты почувствуешь, что ты не в силах это выдержать, дождись, когда корабль опустится на планету, где царят свобода, демократия и гуманизм, и беги отсюда прочь. Это нужно сделать до того, как бабушка решит тебя женить, ибо промедление – твоя погибель!

Глава 12

От Лозиана к Финстеру, от Финстера к Тоту IV, от Тота IV к Вуламурре – «Сису» прокладывал свои пути в пространстве диаметром в девяносто световых лет. В центре этой сферы располагалась легендарная Терра, колыбель человечества. «Сису» никогда не опускался на этой планете; Народ предпочитал миры, где прибыль – выше, полиции – меньше, а люди сходят с ума не от головоломного законодательства, а по иным причинам.
История «Сису» утверждала, что первый корабль семьи был построен на Терре и там же появился на свет первый капитан Крауза, который был (по слухам) урожденным фраки. Но с тех пор семья сменила шесть кораблей, а история «Сису» была верна только в общих чертах, незначительные подробности вполне могли оказаться искажены. Тот «Сису», сталь которого служила домом нынешнему поколению семьи, был зарегистрирован в Новой Финляндии, на Шиве III… в этот порт корабль более не возвращался, но местные налоги уплачивались регулярно – это давало семье законное право в погоне за прибылью свободно перемещаться в цивилизованном секторе Галактики. Администрация Шивы III понимала нужды вольных торговцев и не докучала им инспекциями и проверками, пока те исправно платили положенные взносы. Очень многие корабли Народа сочли удобным зарегистрироваться на этой планете.
На Финстере Торби познакомился еще с одним способом ведения дел. Здешние фраки, известные науке под замысловатым латинским названием и которых Народ называл «эти чертовы слизняки», жили в телепатическом симбиозе с лемуроподобными существами, обладавшими очень чувствительными развитыми конечностями. Предполагалось, что неуклюжие монстры, доминирующие в этом симбиозе, отвечают за мыслительную деятельность, а лемуроиды – за манипуляции их тонкими конечностями.
Планета поставляла на рынок чудесно ограненные драгоценные камни, сырую медь и некое растение, содержащее алкалоид, нашедший применение в психиатрии. Оставалось лишь догадываться о том, что еще здесь можно приобрести. Местные жители не имели ни устной, ни письменной речи, так что общение с ними было крайне затруднено.
Здесь Торби научился новому для себя методу торговли – безмолвному аукциону, который изобрели финикийские торговцы еще в те времена, когда африканское побережье простиралось за пределы известного мира.
Торговцы выложили вокруг «Сису» штабелями товары, которые они могли предложить: необходимые местным жителям тяжелые металлы, «вечные» часы, которыми те уже научились пользоваться, и прочие предметы, к которым семья надеялась их приучить. После этого люди вернулись на борт. На корабле Торби подошел к старшему клерку Арли Краузу-Дротару и спросил:
– Мы так и оставим товары снаружи? На Джаббале они тут же исчезли бы, стоило лишь повернуться к ним спиной.
– Разве ты не видел, что комендоры установили пулеметы?
– Нет, я был в нижнем трюме.
– Так вот, пулеметы заряжены, и при них неотлучно находятся стрелки. Местные твари абсолютно лишены морали, но отнюдь не глупы. Однако теперь они будут так же честны, как кассир, за которым наблюдает босс.
– И что же дальше?
– Будем ждать. Они осмотрят наши товары и через некоторое время… через день, может быть, через два… принесут свои и уложат рядом с нашими. Мы еще немного подождем; может быть, они чего-нибудь добавят. А может, уберут принесенное и предложат что-либо другое, и мы рискуем перехитрить самих себя и упустить какой-нибудь ценный товар. Возможно, нам придется разделить штабель надвое, чтобы показать, что нас устраивает товар, но не цена. Может случиться и так, что мы не пожелаем брать их товар ни за какую цену. И придется переместить наш штабель к тому их товару, который нам нужен. Но и тогда мы не станем трогать того, что они принесут: мы будем выжидать. Наконец в течение долгого времени ни мы, ни они не будем ничего передвигать. Значит, цена устраивает обе стороны, и мы забираем их товар, а они уносят наш. Потом мы забираем свои товары, за которые они не дали нужной нам цены, а они уносят все то, что отвергли мы.
Но и это еще не все. К этому моменту и те и другие уже знают, чего хочет партнер и какую цену он готов предложить. Они вновь принесут что-нибудь, и мы в ответ выставим то, что, как нам уже известно, они захотят взять. Совершается еще несколько сделок. По окончании второго этапа у нас не остается товаров, которые они хотели бы взять по цене, устраивающей обе стороны. Очень хороший способ. На планетах, где мы можем общаться при помощи речи, все проходит куда сложнее.
– Да, но так тратится очень много времени.
– А ты знаешь еще что-нибудь, чего у нас больше, чем времени?
Неспешный аукцион тянулся, как фильм в замедленной съемке. Обмен грузами, цена которых была известна заранее, прошел без сучка без задоринки; заминка возникала с экспериментальными предложениями – устройства, хорошо расходившиеся на Лозиане, по большей части не вызывали у жителей Финстера интереса. Шесть упаковок складных ножей, которые предназначались для Вуламурры, были проданы здесь по весьма приличной цене. Однако наибольший ажиотаж вызвали предметы, которые вообще не считались товаром.
Бабушка Крауза, хотя и была прикована к постели, время от времени объезжала помещения корабля с личной инспекцией; в результате таких проверок кого-нибудь обязательно наказывали. Незадолго до прибытия на Финстер она пожелала осмотреть детскую и каюты холостяков. Первое, на чем остановились ее глаза, были книжки с комиксами. Бабушка велела конфисковать этот «мусор, годящийся только для фраки».
Затем осмотру подверглись каюты холостяков, в то время как накануне был пущен слух, будто бы бабушка намерена ограничиться детской и женской половиной, так что юноши не успели припрятать картинки с голыми красотками.
Бабушка была шокирована! После изъятия комиксов и фотографий было велено разыскать журналы, из которых они были вырезаны. Кипу контрабандной макулатуры передали механикам, чтобы те распылили эту гадость на атомы.
Там журналы попались на глаза суперкарго, в голове у которого зародилась идея получше. Конфискованную «литературу» вынесли из корабля и бросили рядом с другими товарами.
Напротив пачки бумажного хлама появилась кучка причудливо ограненных самоцветов: хризобериллы, гранаты, опал, хрусталь.
Суперкарго, растерянно моргая, осмотрел эти сокровища и отправился с докладом к капитану.
Книжки и журналы выложили отдельными экземплярами. Местные жители принесли еще камней.
В конце концов все экземпляры разъяли на страницы и выложили их по одной. Было достигнуто окончательное соглашение: за каждую цветную картинку туземцы отдали по одному камню. В этот момент даже самые хитроумные юнцы, сумевшие уберечь свои любимые фотографии, внезапно воспылали патриотизмом и проявили врожденную деловитость: в конце концов, они могли пополнить свои запасы в ближайшем цивилизованном порту. Из детской была изъята очередная порция комиксов с приключениями.
Впервые в истории комиксы и журналы с красотками были оценены в ювелирных изделиях, вес которых многократно превышал вес бумаги.
За Тотом IV следовала Вуламурра. Каждый перелет приближал корабль к месту большой встречи Народа; корабль охватила карнавальная лихорадка. Членов экипажа освобождали от работы, чтобы дать возможность попрактиковаться на музыкальных инструментах, вахты перетасовывались так, чтобы могли спеться квартеты, для атлетов был составлен тренировочный план, а их самих освободили от всех вахт, кроме боевых, и они выкладывались в спортзале так, что едва доползали до своих постелей. Обсуждая планы шикарных приемов, должных послужить вящей славе «Сису», люди спорили до хрипоты и головной боли.
Через N-пространство летели длиннющие послания, и главный механик гневно протестовал против скандального перерасхода энергии, ядовито намекая на высокую цену трития. Однако старший помощник, посмеиваясь, одобряла все расходы. Проходили дни, и морщины бабушки все чаще складывались в непривычную для нее улыбку, словно она знала что-то, о чем предпочитала покамест помалкивать. Торби дважды заметил, как она улыбалась, глядя на него. Это насторожило юношу: он считал за благо не привлекать внимания бабушки. В полной мере ему довелось удостоиться ее внимания недавно, и это ему не очень-то понравилось. Торби сжег рейдер, и в его честь был устроен обед, на котором он сидел за одним столом со старшим помощником.
Пират появился на экране «Сису», когда корабль поднимался с Финстера – весьма необычное для нападения место, поскольку в окрестностях планеты никогда не было особенно оживленного движения. Тревога прозвучала всего через четыре часа после старта, когда «Сису» набрал всего пять процентов световой скорости, так что надежды оторваться от преследователя не было никакой.
Справляться с ситуацией выпало Торби; компьютер левого борта вышел из строя – у него произошел «нервный срыв», и электронщики, обливаясь потом, возились со схемами еще со времени последнего прыжка. Племянник Торби, Джери, вернулся к астронавигаторам. Новый стажер кое-чему подучился во время длительного перелета от Лозиана, но это был безусый юнец, и Торби не очень-то ему доверял, но не стал возражать, когда Джери решил, что Кенан Дротар готов нести вахту, пусть он и не прошел боевое крещение. Джери стремился поскорее вернуться в центр управления по двум причинам. Во-первых, он не желал терять высокого статуса, а во-вторых, о чем он даже сам не думал и не говорил, компьютерная была тем самым местом, где он когда-то работал с покинувшей корабль младшей сестрой.
И поэтому, когда появился рейдер, разбираться с ним пришлось Торби.
Он приступил к расчетам с довольно скверным чувством, ведь Торби знал, что компьютер левого борта выбыл из строя. Жизнь стрелка значительно облегчает вера в сверхчеловеческие способности команды, работающей на другом борту: «Если даже я лопухнусь, эти умники все равно его прикончат». Тем временем другая команда думает то же самое о нем. Эти мысли приносили людям столь необходимое в бою спокойствие.
На сей раз Торби был лишен этой моральной поддержки. Как и любой другой поддержки – финстериане не летали в космос; было невозможно даже предположить, что рейдер принадлежит им. Не мог он быть и торговцем: он слишком быстро ускорялся. Не был это и гвардеец Гегемонии: Финстер находился слишком далеко от цивилизованного мира. Торби с уверенностью, от которой его затошнило, подумал о том, что через несколько часов ему придется запустить ракету и поразить цель либо уже очень скоро он вновь станет рабом и та же участь постигнет его семью.
Все эти соображения путали расчеты, парализовали мысль.
Но вскоре юноша забыл о неисправном компьютере, о семье, даже о самом пирате. Маневры рейдера стали всего лишь потоком поступающих на терминал данных, превратившись в задачу, которую обучен был решать. Его напарник вскочил в другое кресло и пристегнулся ремнями, когда еще не успел отзвучать сигнал боевой тревоги. Торби не слышал ответов напарника и даже не заметил, когда звон умолк. Вскоре в компьютерную ворвался Джери, присланный капитаном; но Торби и его не заметил. Джери вытянул из кресла стажера, уселся в него сам и, заметив, что включен терминал Торби, даже не прикоснулся к переключателю. Не говоря ни слова, он взглянул на настройки Торби и начал прорабатывать альтернативные решения, готовый подключиться сразу после того, как Торби запустит ракету, чтобы тут же выстрелить еще раз. Торби по-прежнему ничего не замечал.
Внезапно динамик заговорил низким голосом капитана Краузы:
– Стрелок правого борта… вам нужно помочь маневром?
Торби не слушал. Джери посмотрел на него и ответил:
– Не советую, капитан.
– Очень хорошо.
Старший стрелок левого борта, грубо нарушая требования устава, примчался в компьютерную и, утирая пот со лба, наблюдал за безмолвным поединком. Торби его не замечал. Для него в этот момент существовали только рукоятки, клавиши и кнопки, ставшие продолжением его собственной нервной системы. И даже когда ему нестерпимо захотелось чихнуть, Торби подавил это желание, даже сам того не заметив.
Сверившись с последними данными, он ввел тончайшие поправки, автоматическим движением нащупал кнопку и отдал команду запустить ракету в момент достижения расчетной кривой максимума. Двумя секундами позже атомная ракета покинула пусковую шахту и легла на курс.
Джери потянулся к переключателю, но его рука замерла на полпути; Торби отчаянно застучал по клавишам, запуская вторую ракету по траектории, вычисленной с поправкой на возможное выключение целью двигателей. Затем поток данных прервался; корабль ослеп: его коснулся парализующий луч.
Последующий анализ показал, что луч действовал семьдесят одну секунду. Джери пришел в себя, когда луч исчез; он увидел, как Торби ошеломленно осмотрел свой терминал и вновь начал лихорадочно действовать, подготавливая очередной пуск в соответствии с последними полученными им данными.
Джери положил ему на плечо руку:
– Бой окончен, Торби.
– Что?
– Ты накрыл его. Отличный выстрел. Мата могла бы гордиться тобой.
Ослепшие «глаза» корабля ремонтировали целый день, а тем временем капитан продолжал разгон: ничего другого ему не оставалось делать. Наконец «Сису» вновь обрел зрение и двумя днями позже благополучно нырнул в безопасный мрак многомерного пространства. Этим же вечером в честь Торби был дан обед.
Бабушка произнесла обычную речь, вознеся благодарственную молитву за спасение семьи. И не кто иной, как сын «Сису», ныне сидящий рядом с ней, был орудием счастливого, но совершенно заслуженного избавления. Затем старший офицер вновь откинулась на подушки и приступила к еде; ей прислуживала невестка.
Торби не радовала выпавшая на его долю честь. Он с трудом припоминал ход поединка, и ему казалось, что его чествуют по ошибке. Он долгое время провел в полузабытьи, и лишь теперь к нему вновь возвращалось понимание происходящего и заработало его воображение.
Он понимал, что это были всего лишь пираты. Пираты и работорговцы, они пытались захватить «Сису» и продать в рабство семью. Сколько Торби помнил себя, он ненавидел работорговцев – не просто безликий институт рабства, а именно работорговцев он ненавидел с младых ногтей, еще до того, как узнал это слово.
Он был уверен, что папа одобрил бы его; он знал, что тот при всей его мягкости укоротил бы всех работорговцев в Галактике, не проронив и слезинки.
И тем не менее Торби не чувствовал себя счастливым. Он продолжал думать о живом корабле, на который вдруг обрушилась смерть, превратив его в сгусток излучения. Он посмотрел на свой указательный палец и задумался. Его занимала извечная дилемма, которая преследует всех людей с несложившейся системой ценностей, людей, едящих мясо, но предпочитающих, чтобы туши свежевал кто-нибудь другой.
Трое суток перед званым обедом Торби не спал, и это было по нему видно. Он начал нехотя ковыряться в еде.
Проглотив очередной кусок, он вдруг заметил, что на него внимательно смотрит бабушка. Торби поперхнулся, забрызгав парадную куртку.
– Что с тобой? Уснул? – сердито заговорила старший помощник.
– Ох, извините, бабушка. Вы что-то мне говорили?
Торби уловил предостерегающий взгляд матери, но было уже поздно. Бабушка насупилась:
– Это я жду, когда ты мне что-нибудь скажешь.
– Да, да… сегодня чудесный день…
– Не вижу в нем ничего особенного. Видишь ли, в космосе редко бывает плохая погода.
– Я хотел сказать, что у нас отличный обед. Просто прекрасный. Спасибо вам за то, что устроили его, бабушка.
– Это уже лучше. Не забывайте, молодой человек: когда джентльмен обедает с дамой, он должен поддерживать приятную беседу. Может быть, у фраки это и не принято, но Народ соблюдает это правило неукоснительно.
– Да, бабушка. Благодарю вас, бабушка.
– Давай-ка начнем сначала. Мы все рады присутствовать на этом обеде. Да. Мы стараемся сделать так, чтобы каждый из нас чувствовал себя равным другим членам семьи, и для этого мы стремимся оценивать заслуги каждого по достоинству. Приятно иметь случай – наконец-то – согласиться с остальной семьей в признании твоего достоинства… достойного всякой похвалы, а может – даже исключительного. Поздравляю тебя. А теперь твоя очередь.
Торби залился румянцем.
Бабушка слегка поморщилась и спросила:
– Как ты готовишься к встрече?
– Я не знаю, что делать, бабушка… видите ли, я не умею ни петь, ни танцевать, играю только в шахматы и в мяч. К тому же я ни разу не бывал на встречах. Я даже понятия не имею, что это такое.
– Конечно же не имеешь…
Торби почувствовал себя виноватым.
– Бабушка… – произнес он, – должно быть, вы побывали на очень многих встречах. Расскажите мне о них.
Это был удачный ход. Бабушка расслабилась, заулыбалась и, понизив голос, заговорила:
– Знаешь, теперь уж не бывает встреч, какие я видывала в свои молодые годы…
С этого момента Торби открывал рот только для того, чтобы издать очередное восхищенное восклицание. Семье пришлось очень долго ждать, пока бабушка разрешит встать из-за стола.
– …и у меня была масса предложений от сотни кораблей, вот что я тебе скажу. Я была восхитительным созданием с маленькой ножкой и вздернутым носиком. Многие предлагали моей бабушке соблазнительные условия, но я знала, что мое место – на «Сису», и сумела настоять на своем. Ах как я была резва! Танцевала всю ночь напролет, а к утру вновь была свежа, словно…
В общем, если обед и не очень удался, то и провала не было.

Поскольку у Торби не нашлось никаких талантов, он стал актером.
Тетку Торби, главного распорядителя продовольственного склада и лучшего повара семьи, охватил литературный зуд в самой его тяжелейшей форме: тетя Афина Крауза-Фогарт разродилась пьесой. Произведение, описывавшее жизнь первого капитана Краузы, должно было продемонстрировать безупречный аристократизм семьи «Сису». Первый Крауза представал в виде святого с сердцем из стали. Преисполненный отвращения к мерзким фраки, он построил «Сису» (сам, в одиночку) и возвел на борт свою супругу (в черновике она значилась под фамилией Фогарт, но, прежде чем передать рукопись для прочтения бабушке, в текст вставили ее девичью фамилию) и своих замечательных детей. На последних страницах пьесы описывалась волнующая сцена: «Сису» взмывает ввысь, чтобы нести свет культуры и процветание в самые далекие уголки Галактики.
На роль первого Краузы назначили Торби. Услышав об этом, он едва не лишился дара речи, ведь он проходил пробу только потому, что ему велели. Тетка Афина была поражена не меньше его самого и, читая вслух список артистов, запнулась и прочитала имя Торби еще раз. Однако бабушка, казалось, была довольна. Она посещала репетиции и даже сделала несколько замечаний, с благодарностью принятых автором.
Главную женскую роль играла Лоан Гарсиа, девушка, недавно пришедшая в семью с «Эль-Нидо». Торби не подружился с девушкой, полученной кораблем в обмен на Мату; он не имел ничего против нее, просто не хотелось. Однако найти общий язык с Лоан оказалось нетрудно. Это была темноволосая симпатичная девушка с приятными манерами. Тем не менее, когда ему велели в нарушение всех запретов поцеловать ее на виду у бабушки и прочих зрителей, он перепутал все слова роли.
После его первой попытки бабушка с отвращением воскликнула:
– Что ты делаешь? Собираешься укусить ее? И не отпускай ее сразу, будто она радиоактивна! Это же твоя жена, болван! Ты только что привел ее на свой корабль и остался наедине со своей любимой женщиной! Давай же! Нет, нет! Афина!
Торби огляделся невидящим взором, но тем не менее заметил Фрица. Глаза того были выпучены, на губах играла блаженная улыбка.
– Афина! Подойди сюда, дочка, и покажи этому недотепе, как нужно целовать женщину! Поцелуй его сама, а потом пусть он попробует еще раз. Все по местам!
Тетка Афина была вдвое старше Торби, и он стеснялся ее гораздо меньше. Он неуклюже последовал ее наставлениям и наконец сумел поцеловать Лоан, не упав от этого в обморок.
Вероятно, это была хорошая пьеса; она очень понравилась бабушке, которая с нетерпением ожидала увидеть ее во время встречи.
Но на Вуламурре бабушка умерла.

Глава 13

Вуламурра – утопающая в зелени планета первопроходцев, только что принятая в состав Терранской Гегемонии; на ней «Сису» сделал последнюю остановку перед тем, как направиться прямиком к месту, где должна была состояться встреча. Здесь было вдоволь продовольствия и сырья, а местные фраки с удовольствием скупали промышленные товары. «Сису» распродал множество лозианских изделий и драгоценностей с Финстера. Однако Вуламурра крайне скупо отпускала товары, которые могли бы принести значительную прибыль, и атомное топливо здесь было дорогим: планета относилась к разряду слаборазвитых и неохотно расставалась с радиоактивными материалами, в которых так нуждалась зарождающаяся местная промышленность.
Поэтому урана «Сису» приобрел немного, но вдоволь отборного мяса и прочих деликатесов. Семья всегда стремилась иметь на своем столе изысканную пищу; сейчас в трюмы корабля было загружено гораздо больше продовольствия, чем мог съесть экипаж, однако этими лакомствами можно было похвастаться на встрече.
За остальное планета расплатилась тритием и дейтерием. Первоначально построенная здесь фабрика водородных изотопов предназначалась для нужд кораблей Гегемонии, однако продукции фабрики хватало всем. В последний раз «Сису» заправлялся на Джаббале, так как лозианские корабли приводятся в движение другими ядерными реакциями.
Несколько раз Торби вместе с отцом выходил в порт Нью-Мельбурн. Здесь был в ходу английский Системы; Крауза знал этот язык, но местные фраки проглатывали окончания и растягивали гласные, так что капитан понимал едва ли половину. Но для Торби в местном произношении не было ничего странного, – казалось, будто он уже слышал когда-то такое. Поэтому Крауза брал его с собой в качестве переводчика.
В этот день им предстояло завершить сделку по приобретению топлива, для чего требовалось подписать разрешение на частную сделку. Затем подписанные документы следовало заверить в Центральном банке и отвезти на топливную фабрику. После того как на всех бумагах появились печати и были внесены необходимые суммы, капитан сел поболтать с директором. Крауза умел держать себя с фраки на равных и дружелюбно, ничем не показывая, что их разделяет колоссальная социальная пропасть.
Пока они болтали, Торби мучился сомнениями. Директор рассказывал о Вуламурре:
– Любой толковый мужик с крепкими руками и головой, способный держать ушки на макушке, может отправиться в незаселенный район, получить землю и ковать свое счастье.
– Вне всякого сомнения, – согласился капитан. – Я видел ваш мясной скот. Эти животные просто великолепны.
Торби тоже согласился. Быть может, на Вуламурре не хватало асфальта, театров и водопровода, но возможностей на планете было через край. Кроме того, это был симпатичный приятный мир, в котором витал дух свободы. Доктор Мейдер словно бы именно его имела в виду, когда советовала: «…дождись, когда корабль опустится на планету, где царят свобода, демократия и гуманизм и беги отсюда прочь!»
Жизнь на «Сису» в последнее время стала более приятной, хотя теперь он лучше осознавал всеобъемлющее, всеподчиняющее воздействие семьи на его личную жизнь. Юноше даже начинало нравиться быть актером; сцена оказалась презабавным местом; он даже научился обниматься так, что на лице бабушки появлялась улыбка. Помимо прочего, хотя все происходило лишь на сцене, обнимать Лоан было очень приятно. Она целовала его и шептала: «Мой муж! Мой благородный муж! Мы вместе покорим Галактику!»
От ее слов у Торби мурашки пробегали по телу. Он считал, что Лоан – великолепная актриса.
Они очень подружились. Лоан было любопытно узнать, чем занимается бортовой стрелок, и как-то раз под бдительным присмотром двоюродной бабушки Торы юноша устроил ей экскурсию в компьютерную.
На лице девушки появилось восхитительное выражение замешательства.
– Что такое N-пространство? Мы видим глазами длину, ширину, толщину… неужели могут быть и иные измерения?
– Давай обратимся к логике. Ты ощущаешь четыре измерения… те три, о которых ты уже говорила, плюс четвертое – время. Его ты не видишь, но измерить можешь.
– Да, но при чем здесь логика?
– Сейчас поймешь. Что такое точка? Это некое место в пространстве. Но представь себе, что нет никакого пространства, даже четырех обычных измерений. Пространства нет. Можно ли в таких условиях представить себе точку?
– Я как раз об этом думаю.
– Об этом нельзя даже думать, не думая одновременно о пространстве. Если ты представляешь себе точку, то думаешь о том, что она расположена в каком-то конкретном месте. Скажем, ты выбираешь линию и представляешь себе точку на этой линии. В общем, точка – это какое-то определенное место, и, если это место некуда поместить, точка обращается в ничто. Понимаешь?
– Послушайте, дети, – вмешалась двоюродная бабушка Тора. – Нельзя ли продолжить ваш разговор где-нибудь в другом месте? У меня ноги устали.
– Простите, двоюродная бабушка Тора. Обопритесь на мою руку.
Беседу продолжили в кают-компании.
– Так ты уяснила себе, что для существования точки нужна линия?
– Кажется, да. Если у точки нет возможности где-то находиться, ее нет вообще.
– А теперь подумаем о линии. Ты согласна с тем, что она не может существовать без поверхности?
– О, это уже сложнее.
– Но если ты сумеешь это себе представить, то справишься и с остальным. Линия – это упорядоченная последовательность точек. Но откуда берется порядок? Оттого что линия лежит на поверхности. Если линия не принадлежит никакой поверхности, она просто схлопывается в саму себя. У линии ведь нет ширины. Ты даже не увидела бы, что она схлопнулась, ведь тебе не с чем ее сравнить. Потому что если ее точки не расположены в «упорядоченной последовательности», то, значит, все они одинаково близки друг к другу. Это не линия, а полный хаос. Понимаешь?
– С трудом.
– Итак, точке нужна линия, а линии – поверхность. В свою очередь поверхность должна быть частью трехмерного пространства, иначе ее структура тоже разрушается. Трехмерное пространство должно быть частью гиперпространства, которое его вмещает… и так далее. Каждое измерение нуждается в еще более высоком измерении, иначе геометрия не может существовать. Само пространство не может существовать. – Торби хлопнул по столу. – Но пространство существует, отсюда мы знаем, что гиперпространство тоже существует, несмотря на то что мы его не видим, как не видим протекающие секунды.
– Но эта цепочка должна на чем-то закончиться!
– Ничего подобного. Размерность пространства бесконечна.
Девушка поежилась:
– Это пугает меня.
– Не бойся. Даже главный механик имеет дело лишь с первой дюжиной размерностей. Кстати, когда корабль покидает физическое пространство, мы все как бы выворачиваемся наизнанку. Ты это замечаешь?
– Нет. Мне в это не верится.
– Это трудно себе представить, поскольку у нас нет соответствующих органов чувств. Переход может произойти в тот самый момент, когда ты ешь суп, но ты даже капли не прольешь, несмотря на то что суп тоже выворачивается наизнанку. Это всего лишь математическая концепция, вроде корня квадратного из минус единицы, но с этой самой концепцией мы соприкасаемся, переходя скорость света. Нет нужды видеть многомерное пространство, ощущать его или понимать; нужно лишь разработать соответствующие логические символы. Однако многомерное пространство вполне реально, если только слово «реальность» вообще что-то значит. До сих пор никто не видел электрона. И мысли тоже. Ты не можешь видеть мысль, не можешь измерить, взвесить, попробовать на вкус, тем не менее «мысли – это одна из самых реальных вещей в Галактике», – процитировал Торби Баслима.
Она с восхищением посмотрела на него:
– Ты, должно быть, страшно умен, Торби. «Никто не может увидеть мысль…» Мне это нравится.
Торби с достоинством выслушал похвалу.
Вернувшись в каюту, он застал Фрица, который читал, лежа в постели. После разговора с приятным собеседником Торби пребывал в приподнятом настроении.
– Привет, Фриц! Учишься? Или прожигаешь свои молодые годы?
– Ага, учусь. Изучаю изобразительное искусство.
Торби скользнул взглядом по обложке:
– Смотри, как бы бабушка тебя не поймала.
– Ну, я же должен был запастись товаром для этих чокнутых слизняков с Финстера?
Вуламурра была «цивилизованной планетой», и холостяки восполнили свои запасы образчиков «истинного искусства».
– А ты выглядишь так, будто тебе удалось сбить цену у лозианина. Чего ты такой довольный?
– Только что поболтали с Лоан. Я немножко просветил ее насчет N-пространства… просто удивительно, как быстро она все схватывает.
– Да, Лоан умная девушка, – рассудительно произнес Фриц. – Когда же бабушка объявит о помолвке?
– О чем ты?
– Что, помолвка не состоится?
– Что за глупости!
– Мм… хорошая у тебя подружка. И умная к тому же. Знаешь ли ты, насколько она умна?
– Ну?
– Она настолько способный человек, что ей доверили преподавать в школе «Эль-Нидо». Ее специальностью была математика. Точнее – многомерная геометрия.
– Не может быть!
– Я случайно видел ее документы… впрочем, спроси сам.
– И спрошу! Почему же она не преподает математику на нашем корабле?
– Об этом надо спросить бабушку. Послушай, Торби, мой тощий недоразвитый братец, мне иногда кажется, что в детстве тебя уронили на голову. Несмотря на все эти недостатки, я люблю тебя за ту неуклюжую элегантность, с которой ты вытираешь слюну со своего подбородка. Хочешь выслушать совет старшего мудрого брата?
– Говори. Все равно ведь не замолчишь.
– Спасибо. Лоан – чудесная девушка, и я полагаю, что было бы приятно решать вместе с ней уравнения до последнего дня твоей жизни. Но мне нестерпимо видеть человека, который делает покупку, не обойдя прежде всего рынка. Если ты продержишься хотя бы до следующего прыжка, ты увидишь, что у Народа есть еще несколько хорошеньких девушек. Несколько тысяч.
– Но я вовсе не ищу себе жену!
– Ну-ну… это в конце концов одна из обязанностей мужчины. Все же подожди встречи, и тогда мы займемся покупками. А теперь умолкни, я возвращаюсь к изучению искусства.
– Можно подумать, это я болтаю!
Торби не стал спрашивать у Лоан, чем она занималась на «Эль-Нидо», но теперь у него открылись глаза, и он понял, что, сам того не зная, играл главную роль в спектакле «Ухажер». Это его испугало. Торби припомнил совет доктора Мейдер: «Прежде чем бабушка решит женить тебя, беги… иначе тебе конец!»

Отец болтал с представителем вуламуррской администрации, а Торби продолжал мучиться сомнениями. Не покинуть ли «Сису»? Если уж он не собирается всю жизнь быть торговцем, то лучше всего сделать это сейчас, пока он холост. Разумеется, можно было потянуть время, как Фриц. Нельзя сказать, что Торби начал хуже относиться к Лоан, даже несмотря на то, что она его одурачила.
Но если он хочет распроститься с кораблем – а Торби не сомневался в том, что не сможет долго терпеть размеренную монотонную жизнь торговца, – то Вуламурра была лучшим местом для исполнения подобного замысла, и другой такой возможности могло не представиться долгие годы. Ни каст, ни гильдий, ни бедности, ни иммиграционных законов – да они готовы были принять даже мутанта! Торби встречал здесь шестипалых, волосатых, альбиносов, людей с волчьими ушами, гигантов и других уродцев. Вуламурре пригодился бы любой, лишь бы он мог работать.
Что ему делать? Сказать: «Простите, пожалуйста», выйти из каюты и бежать без оглядки? Или «заблудиться» и ждать, пока корабль стартует? Нет, так поступить ни с отцом, ни с «Сису» Торби не мог – он был слишком многим обязан им обоим.
Что же тогда? Заявить бабушке, что он хочет уйти? Она отпустит его в безжизненное пространство, между звездами! Бабушка сочтет желание покинуть «Сису» величайшим из грехов.
Кроме того… Приближается встреча. Торби испытывал неодолимое желание увидеть это зрелище. К тому же было бы нехорошо уйти, так и не сыграв в пьесе. Торби не придумывал себе причин для отсрочки; уже заболев сценой, он все еще думал, что не хочет играть героя мелодрамы. Так ему казалось, а на самом деле не терпелось показаться у рампы.
Окончательное решение придется отложить.
Капитан Крауза притронулся к его плечу:
– Нам пора.
– Ох, извините, отец… я задумался.
– Это хорошее дело, продолжай напрягать мозги. Прощайте, директор, и спасибо. Надеюсь встретиться с вами во время следующего визита на вашу планету.
– Вряд ли вы найдете меня здесь. Я собираюсь уволиться с фабрики и пойти куда глаза глядят. Возьму землю. Если вам прискучат стальные палубы, место на Вуламурре для вас всегда найдется. И для вашего парнишки.
Лицо Краузы ничем не выдало охватившего его отвращения.
– Благодарю вас. Но мы, торговцы, даже представления не имеем, с какого конца браться за плуг.
– Что ж, каждой кошке своя крыса.
Когда они вышли на улицу, Торби спросил:
– Что он хотел сказать, отец? Кошек я видел, но что такое крыса?
– Животное вроде сорси, только более тощее и злое. Но директор имел в виду, что каждый человек должен быть на своем месте.
– О!
Некоторое время они шли молча, и Торби размышлял, на своем ли месте он находится сейчас.
Капитан Крауза думал о том же. Недалеко от «Сису» стоял еще один корабль, и, глядя на него, Крауза испытывал угрызения совести. Это было почтовое судно Гегемонии, экипаж которого составляла гвардия. В памяти Краузы неумолчно звучали слова Баслима: «…как только появится возможность, передай мальчика командиру любого военного корабля Гегемонии».
Стоявший рядом корабль не был «военным», но это не имело значения: намерения Баслима были совершенно ясны, и этот корабль вполне отвечал требованиям. Долги надо платить. К сожалению, мать поняла эти слова буквально. Капитан понимал отчего: она решила предъявить мальчика на встрече. Она собиралась извлечь максимальную выгоду из того факта, что «Сису» платит долги Народа. Что ж, это можно было понять.
Но это несправедливо по отношению к мальчику! Или?..
У Краузы были свои причины взять Торби на встречу. Он нисколько не сомневался, что родственники мальчика были из Народа, и надеялся отыскать подтверждение этому в архиве Коммодора.
С другой стороны… Он был согласен с решением матери насчет Маты Кингсольвер. От этой кокетки, которая едва не загнала парня в угол, надо было избавиться как можно скорее. Но неужели мать не подумала, что теперь он понимает, для чего все это было сделано?
Нет, он не должен был позволять! Во имя «Сису», нет! Конечно, мальчик слишком юн, и свадьбу следовало отложить – по крайней мере до тех пор, пока не удастся доказать, что Торби родился среди Народа. Тогда можно было бы считать, что долг Баслиму уплачен.
Однако, глядя на стоящий поодаль почтовый корабль, Крауза понимал, что, хотя он и обвиняет мать в нежелании честно выполнить пожелание Баслима, сам он поступает ничуть не лучше.
Но ведь он делает это ради самого парня!
Как же поступить честно?
Что ж, есть один честный выход. Взять парня и в его присутствии открыть матери все карты. Полностью объяснить Торби смысл послания Баслима. Сказать ему, что сейчас есть возможность посадить его на почтовый корабль и отправить в Центральные миры. Растолковать, что он должен делать, чтобы отыскать свою семью. Но прежде объяснить ему, что он, Крауза, также считает, что Торби рожден среди Народа и что эту возможность нужно исследовать в первую очередь. И кстати, прямо сказать ему, что мать пытается связать его женитьбой. Вероятно, она поднимет шум и начнет цитировать закон, но тут уж ничего не поделаешь: данный случай не касается старшего помощника; Баслим возложил эту обязанность на Краузу. К тому же поступить так было бы справедливо: парень должен выбрать сам.
Держась строго и подтянуто, но подавляя внутреннюю дрожь, капитан отправился к матери.
У выхода из лифта их ожидал боцман:
– Старший помощник выражает вам свое почтение и желает встретиться с капитаном Краузой.
– Вот так совпадение, – мрачно сказал капитан. – Пойдем, сынок. Встретимся с ней вдвоем.
– Да, отец.
Пройдя по коридору, они оказались у каюты старшего помощника. Жена Краузы стояла у дверей.
– Здравствуй, дорогая. Боцман сказал, что мать посылала за мной.
– Это я посылала.
– Значит, он что-то спутал. Хорошо, только, пожалуйста, говори побыстрее. Мне нужно увидеться с матерью немедленно.
– Он ничего не перепутал. Тебя действительно вызвала старший помощник.
– Что?
– Капитан, ваша мать умерла.
Капитан выслушал эти слова с каменным лицом, но затем их смысл дошел до его сознания. Тогда, распахнув дверь, он ринулся к постели матери, упал на колени и обнял маленькую опустевшую оболочку. Из груди его вырвались глухие страшные звуки, говорящие о глубокой скорби, которая ломает самых крепких людей, когда они уже не в силах носить ее в себе.
Торби смотрел на происходящее с благоговейным ужасом и, вернувшись к себе, погрузился в раздумья. Юноша пытался понять, отчего ему так скверно. Он не любил бабушку; собственно, она ему даже не нравилась.
Так почему же он чувствует себя таким потерянным? Почти так же, как после смерти папы. А ведь папу он любил, а ее – нет.
Оказалось, что не он один в таком состоянии; весь корабль был потрясен. На борту не было ни одного человека, который мог бы представить себе «Сису» без бабушки; она и была «Сису». Словно вечное пламя, двигавшее корабль, она была его неисчерпаемой движущей силой, активной, незаменимой и неизменной. И внезапно она исчезла.
Она стала придремывать, как обычно поворчав по поводу того, как плохо соблюдается распорядок дня на Вуламурре, – но что поделаешь с этими фраки! Но она заснула, следуя многолетней привычке, которую не могли нарушить никакие расписания.
Когда ее невестка пришла, чтобы разбудить бабушку, та уже спала вечным сном.
Блокнотик, лежащий у кровати, был испещрен множеством заметок. «Поговорить с сыном об этом». «Велеть Торе сделать то». «Гл. мех. – проверить температурный режим». «Обсудить с Афиной праздничное меню». Рода Крауза вырвала листок, разгладила его и вызвала боцмана, чтобы тот нашел ее супруга.
Капитан не стал обедать. Из зала убрали бабушкино кресло; на его месте расположилась новая старший помощник. Поскольку капитан отсутствовал, она дала знак главному механику; тот, в согласии с ритуалом, сначала предложил прочесть по усопшей молитву; старший помощник вторила ему в нужных местах. Обед проходил в молчании. Похороны отложили до встречи.
Старший помощник поднялась с места.
– Капитан хотел бы сообщить, – произнесла она тихим голосом, – что он благодарит всех, кто пытался с ним встретиться. Он приступит к своим обязанностям завтра. – Она немного помолчала. – «Атомы приходят из космоса, атомы возвращаются в космос. Дух „Сису“ пребывает вовеки».
И внезапно Торби ощутил, что он больше не одинок.

Глава 14

Большая встреча превзошла все ожидания Торби. Корабли тянулись многомильной вереницей, более восьмисот вольных торговцев расположились концентрическими окружностями вокруг площадки диаметром в четыре мили. «Сису» занял место на внутренней дуге – что порадовало мать Торби – рядом с кораблями, о существовании которых юноша и не подозревал: «Кракен», «Деймос», «Джеймс Б. Куинн», «Светлячок», «Бон-Марше», «Дом Педро», «Це-Квадрат», «Омега», «Эль-Нидо», – Торби вспомнил о Мате, – «Святой Кристофер», «Вега», «Вега-прим», «Галактический банкир», «Цыганочка», – Торби торопливо набрасывал схему расстановки кораблей, – «Сатурн», «Чан», «Сельская лавочка», «Джозеф Смит», «Алоха»…
Их было слишком много. Можно было осмотреть бо́льшую их часть, если посещать по десять кораблей за день. Но были и другие дела, и поглазеть было на что. Торби отбросил такую мысль.
Внутри круга был выстроен огромный временный стадион, он был намного больше Нового амфитеатра в Джаббалпуре. Здесь должны были происходить выборы, погребения и свадьбы, атлетические состязания, представления и концерты. Торби вспомнил о том, что ему предстоит участвовать в спектакле, – и его охватила сценическая лихорадка.
Между стадионом и кругом кораблей оставили место для лавочек, аттракционов, игровых площадок, образовательных и развлекательных выставок, палаток торговцев, танцевальных залов, которые не закрывались круглые сутки, стендов с техническими новинками, шатров гадалок, столиков для азартных игр, баров под открытым небом, прилавков с прохладительными напитками, где было все – от соков ягод с Плеяд до бурой жидкости, выдаваемой за старинную кока-колу с Терры, производимую нынче на Гекате.
Попав в этот водоворот, Торби чувствовал себя так, будто он вновь бродит по Веселой улице – широкой, пестрой и раз в семь более многолюдной. Нынче у фраки была возможность сказочно разбогатеть, дурача хитрейших деляг в Галактике. В этот день люки на кораблях были распахнуты настежь, торговцы чувствовали себя свободными, и местные купцы вполне могли продать вам вашу же шляпу, стоило лишь на секунду оставить ее на прилавке.
Фриц взял Торби с собой, дабы уберечь от неприятностей, хотя и сам не слишком разбирался, что к чему: до сих пор он побывал лишь на одной большой встрече. Старший помощник обратилась к молодым людям с наставлением, напомнив, что «Сису» всегда отличался безупречной репутацией, а затем выдала каждому по сотне кредитов, предупредив, что эти деньги надо растянуть до конца встречи.
Фриц посоветовал Торби оставить бо́льшую их часть на борту:
– Поиздержавшись, мы сможем выпросить у отца еще немного. Но таскать с собой всю сумму просто глупо.
Торби не возражал. Он не удивился, почувствовав в кармане руку воришки. Схватив его за кисть, он повернулся, чтобы взглянуть, кого поймал.
Сначала вернул себе свой бумажник, потом внимательно пригляделся к карманнику. Это был совсем юный чумазый фраки, который до боли в сердце напомнил Торби о Зигги, только у этого парнишки были целы обе руки.
– Ничего, в другой раз повезет, – утешил его Торби. – У тебя еще нет навыка.
Мальчишка, казалось, был готов заплакать. Торби уже хотел было его отпустить, но спохватился:
– Фриц, проверь свой бумажник.
Фриц зашарил по карманам. Бумажник исчез.
– Ах чтоб меня…
– Давай его сюда, малыш.
– Я не брал! Отпустите меня!
– Давай, давай… пока я не открутил тебе башку!
Наконец мальчишка вытащил бумажник Фрица, и Торби отпустил его.
– Зачем ты это сделал? – спросил Фриц. – Я уже искал полицейского.
– Именно поэтому.
– Что? Скажи толком.
– Когда-то я пытался освоить эту профессию. Это не так-то просто.
– Ты? Неудачная шутка, Торби.
– А ты помнишь меня? Бывшего фраки, сына нищего? У меня приступ ностальгии из-за этой нелепой попытки перераспределить наши богатства. Знаешь, Фриц, там, где я вырос, карманники имели определенный статус. Я же был простым нищим.
– Только не рассказывай об этом матери!
– Не стану. Но я – тот, кто я есть, я знаю, кем я был, и не собираюсь этого забывать. На карманника я так и не выучился, но нищим я был хорошим. Меня учил настоящий мастер. Мой папа. Баслим Калека. Я не стыжусь его, и никакие законы «Сису» не заставили бы меня это сделать.
– А я и не пытался тебя стыдить, – спокойно ответил Фриц.
Они пошли дальше, протискиваясь сквозь веселящуюся толпу. Торби сказал:
– Не сгонять ли нам в рулетку? Мне кажется, я заметил, в чем тут дело.
Фриц покачал головой:
– Не стоит. Ты посмотри на эти так называемые выигрыши.
– Не хочешь – не надо. Меня, в сущности, интересовало, как они жульничают с этим колесом.
– Торби…
– Да? Чего это у тебя такая торжественная физиономия?
– Знаешь ли ты, кем на самом деле был Баслим Калека?
Торби задумался:
– Он был моим папой. Если бы он хотел, чтобы я знал о нем больше, то он бы мне рассказал.
– Мм… пожалуй, да.
– Ты что-то знаешь?
– Кое-что.
– Меня интересует одна вещь. Бабушка велела усыновить меня в уплату какого-то долга. О чем идет речь?
– Э-э-э… Я и так уже сказал достаточно.
– Как знаешь.
– К черту! Все равно все остальные об этом знают. И еще не раз скажут на нынешней встрече.
– Нет-нет, не позволяй себя уговорить, Фриц.
– Ну… видишь ли, Баслим не всегда был нищим.
– Я давно это понял.
– Не мне говорить о том, кем он был. Народ годами держал эти сведения в тайне. И никто не дал мне понять, что их можно разгласить. Но одно обстоятельство известно всему Народу… а ты теперь один из нас. Когда-то давным-давно Баслим спас целую семью. Народ никогда этого не забудет. Это была «Ганза»… кстати, «Нью-Ганза» стоит вон там. Видишь? На ней щит нарисован. Большего я не могу тебе рассказать: на всю эту историю наложено табу – дело было настолько постыдным, что мы никогда о нем не говорим. Я и так сказал достаточно. Но ты можешь пойти на «Нью-Ганзу» и попросить показать тебе их старые журналы. Если ты объяснишь им, кто ты такой и какое отношение имел к Баслиму, они не посмеют тебе отказать. Хотя старший помощник после твоего визита запрется у себя в каюте и будет рыдать всю ночь.
– Хм… я не настолько хочу это знать, чтобы заставлять даму плакать. Ну что, Фриц? Покатаемся?
Так они и сделали – и Торби обнаружил, что даже после прыжков со сверхсветовой скоростью и ускорений в сотню g  обыкновенные американские горки – развлечение чересчур возбуждающее. Он едва не потерял свой ланч.

Большая встреча, заполненная радостями и встречами старых и новых друзей, преследует также и серьезные цели.
Помимо похорон, поминальных служб по погибшим кораблям, свадеб, обменов юными девушками, здесь заключались сделки, затрагивавшие интересы всего Народа. Самыми важными были сделки по приобретению кораблей.
На Гекате были лучшие космоверфи во всей исследованной части Галактики. Точно так же как у людей, потомство появлялось и у кораблей. К нынешнему дню «Сису» был явно перенаселен и располагал большим богатством в виде тория и урана; наступило время разделять семью. По меньшей мере треть всех семей испытывали острую потребность в жизненном пространстве; фраки – торговцы кораблями потирали руки, предвкушая, какими будут комиссионные. Однако звездолеты нельзя было продавать, как прохладительные напитки; порой маклеры и брокеры в своих мечтах возносились слишком уж высоко. Но, как бы то ни было, в течение ближайших недель предстояло продать около сотни кораблей.
Некоторые из них – новые суда, сошедшие со стапелей «Галактического транспорта, лтд», дочерней корпорации известных во всем цивилизованном мире «Галактических предприятий», либо «Корпорации космических инженеров», «Кораблей Гекаты», «Двигателей, инкорпорейтед», «Гаскомба и сыновей», – на торги пришли все гиганты промышленности. Предложения были на любой вкус. Брокер, не работающий на корпорации, мог иметь исключительное право на продажу подержанного судна или знать по слухам, где есть судно, владельцы которого могут заинтересоваться хорошей ценой, – любой мог поймать удачу за хвост – надо было только не зевать. Ярмарка близилась к концу, и это было самое подходящее время для того, чтобы обзванивать клиентов и потратиться на дорогостоящие послания через N-пространство.
Семья, которой не хватало места на корабле, могла решить свои проблемы двумя способами: купить новое судно и разделиться, образовав две семьи, либо же объединиться с другим кораблем, чтобы купить третий, который принадлежал бы им на паях. Разделение повышало статус: это свидетельствовало о том, что семья состоит из умелых торговцев, которые могут обеспечить своим детям место в мире, не прибегая к посторонней помощи. Однако на практике обычно выбирали другой путь – объединение и приобретение судна в складчину, причем даже в этом случае нередко бывало так, что для выкупа нового корабля приходилось закладывать все три.
Последний раз «Сису» разделялся тридцать лет назад. Все эти годы семье сопутствовал успех, и она могла бы разделиться вновь уже самостоятельно. Однако десять лет назад на последней большой встрече бабушка предложила, чтобы «Сису» гарантировал оплату чужого новорожденного корабля – гарантировал вместе с кораблями-родителями. Новый корабль дал в честь «Сису» банкет и нырнул во тьму, из которой больше не возвращался. Космос беспределен. Помянем пропавший корабль на очередной встрече.
В итоге «Сису» пришлось выплачивать треть от сорока процентов стоимости пропавшего корабля, и это был тяжелый удар. Корабли-родители, разумеется, рассчитаются с «Сису»: долги должны быть оплачены, но после разделения они и так выжали из себя все, что могли, и от них оставались лишь кожа да кости. С неимущего должника требовать нечего: остается лишь ждать.
Бабушка была не глупа. Корабли-родители, «Цезарь Август» и «Дюпон», были родственно связаны с «Сису»; о своих надо заботиться. К тому же это была неплохая сделка: торговец, не желающий предоставлять кредит, очень скоро понимает, что и ему никто не поможет. Во всяком случае, «Сису» мог смело выписывать чек и рассчитывать на то, что он будет принят любым вольным торговцем с подобающим почтением.
Однако к моменту разделения семьи у «Сису» было меньше наличных, чем должно быть.

В первый же день по прибытии капитан Крауза посетил «Норберта Винера», на котором держал свой флаг коммодор. Супруга капитана осталась на борту, где у нее было забот выше головы: став старшим помощником, она почти не смыкала глаз. Сегодня она работала за письменным столом, иногда отвлекаясь на телефонные разговоры со старшими помощниками других кораблей по телефонной сети, установленной местными службами специально для встречи. Когда ей принесли поесть, она жестом велела отложить завтрак, но тот так и оставался нетронутым вплоть до возвращения ее мужа. Крауза вошел в каюту и устало опустился в кресло. Прежде чем заговорить, она подсчитала что-то на логарифмической линейке, а затем проверила ответ по калькулятору.
– Если взять корабль Гаскомба «Ф-два», то процент по кредиту будет чуть больше пятидесяти процентов.
– Рода, ты же знаешь: «Сису» не под силу приобрести корабль самостоятельно.
– Не торопись, дорогой. Вместе с нами подпишутся «Гас» и «Дюпон», а их подпись – то же самое, что наличные.
– Если им хватит на это денег.
– «Нью-Ганза» тоже присоединится – с учетом сложившихся обстоятельств – и…
– Рода! Две встречи назад ты была еще девчонкой, но все равно должна помнить, что тот долг лег равным бременем на всех, не только на «Нью-Ганзу». Это было единодушное решение.
– Я была достаточно взрослой, чтобы стать твоей женой, Фьялар! Не стоит читать мне законы. «Нью-Ганза» наверняка ухватится за эту возможность… если условия сделки останутся в тайне до скончания времен. Ты не ходил посмотреть на «Галактическую лямбду»?
– Мне незачем смотреть: я читал ее техническое описание. Слишком маленькая мощность.
– Ну ты даешь! Восемьдесят g  ты называешь «слишком маленькой мощностью»?
– Если бы тебе пришлось сидеть в моем кресле, ты бы сказала то же самое. Корабли класса «Лямбды» проектировались для перевозки грузов в пределах Гегемонии: это все, на что они способны.
– Ты слишком консервативен, Фьялар.
– И таким останусь, если речь идет о безопасности судна.
– Не сомневаюсь. И мне придется искать решение, которое удовлетворило бы твои предрассудки. Ну что ж, «Лямбда» – лишь один из возможных вариантов. Есть еще… ну, ты знаешь, о чем я говорю. Можно купить за бесценок.
Крауза нахмурился:
– Несчастливый корабль.
– Да, придется его изрядно почистить, чтобы избавить тебя от этих мрачных мыслей. Но подумай о цене.
– Тут не только «мрачные мысли», сама знаешь, что это за корабль. Видишь ли, мне до сих пор ни разу не доводилось слышать о старшем помощнике, покончившем с собой. И о сошедших с ума капитанах я тоже не слыхал. Честно говоря, я удивлен, что они добрались сюда.
– Я тоже. Но как бы то ни было, корабль здесь, и его выставят на продажу. А очистить можно любое судно.
– Не знаю, не знаю.
– Не будь суеверным, дорогой. Тут только надо потщательнее проводить обряд, а это уж ты оставь мне. Ну ладно, давай забудем об этом корабле. Мы можем скинуться с другим кораблем.
– А я думал, что ты решила взвалить это дело только на нас.
– Да нет, я просто прикидываю наши возможности. Кстати, у нас есть более важные дела, чем оснащение в одиночку нового корабля.
– Еще бы! Силовая установка, вооружение, начальный капитал, опытные офицеры на ключевых постах – да что там, мы не сможем составить экипаж для двух кораблей. Да ты возьми хотя бы стрелков. Если…
– Не волнуйся. С этим мы справимся. Фьялар, ты не думал о том, чтобы стать заместителем коммодора?
Крауза осекся на полуслове:
– Рода! Ты не заболела?
– Нет.
– Я знаю десяток шкиперов, достойных занять это место. Я никогда не стану коммодором, и, что еще важнее, я не хочу им быть.
– Я могу согласиться на пост резервного заместителя: коммодор Денбо намерен подать в отставку сразу после того, как будет выбран новый заместитель. Можешь не сомневаться: уже на следующей встрече ты станешь коммодором.
– Просто нелепо!
– Почему мужчины так непрактичны? Фьялар, у тебя в голове только центр управления и дела торговли. Если бы я тебя не подталкивала, ты не смог бы стать даже заместителем капитана.
– Какая ты ненасытная, право!
– Я не жалуюсь, мой милый. Тот день, когда я взошла на борт «Сису», был для меня большим днем. Но послушай меня. Нас поддержат многие, не только «Гас» и «Дюпон». Поможет любой корабль, с которым мы пожелаем объединиться. Я собираюсь отложить решение до окончания нынешних выборов. Все утро ко мне поступают разные предложения от сильных кораблей с хорошими связями. В конце концов остается «Нью-Ганза».
– И что же «Нью-Ганза»?
– Если ганзейцы назовут твое имя в нужный момент, ты будешь избран без голосования, всеобщим согласием.
– Рода!
– Тебе даже пальцем пошевелить не придется. И Торби тоже. Вы вдвоем покажетесь на людях и продемонстрируете свои мужественные натуры, далекие от политиканства. Я сама все сделаю. Кстати, сейчас поздновато выводить из игры Лоан, но я сделаю все, чтобы прекратить это как можно быстрее. Ваша мать не видела всей перспективы целиком. Мне очень хочется, чтобы мои сыновья женились, но в нынешней обстановке очень важно, чтобы Торби не женился и не имел невесты до тех пор, пока не пройдут выборы. А теперь… ты уже был на флагманском корабле?
– Конечно.
– Так на каком корабле родился Торби? Это может иметь огромное значение.
Крауза вздохнул:
– Торби не рожден среди Народа.
– Что? Вздор! Ты хочешь сказать, что идентификация неточна… Так… Какой из пропавших кораблей нам подходит?
– Я же сказал: он не из Народа! Нет ни пропавших кораблей, ни исчезнувших детей – ничего, что подходило бы к его случаю. Он должен быть либо значительно старше, либо моложе, чем он есть.
Старший помощник покачала головой:
– Не верю.
– Или не хочешь верить?
– Я действительно не верю. Торби родился среди Народа. Об этом можно судить по его походке, по его манерам, его способностям… да вообще по нему самому! М-да… Я сама просмотрю эти досье.
– Давай. Если уж ты не веришь мне…
– Ну, Фьялар… Я же не говорила, что…
– А что же ты сказала? Скажи тебе, что снаружи идет дождь, когда ты этого не хочешь, и ты…
– Ах, милый! Ты же знаешь, что на Гекате в это время года не бывает дождей. Я только…
– О небо!
– Не выходи из себя. Капитану это не к лицу.
– А ты думаешь, капитану нравится, когда в его словах сомневаются на его собственном корабле!
– Прости, Фьялар. – Она понизила голос. – Я не хотела тебя обидеть. Если я расширю круг поисков или пороюсь в несистематизированных материалах – ты же знаешь, как неаккуратно относятся к данным о погибших кораблях, – мм… в общем, ты понимаешь, как было бы здорово, если бы еще до выборов удалось узнать, кто были родители Торби. И поскольку до тех пор я не разрешу ему жениться, известие о том, что сразу после выборов состоится помолвка, обеспечит нам мощную поддержку.
– Рода!
– Что, дорогой? Если удастся прояснить вопрос с семьей Торби, нас поддержит вся группа «Вега», особенно если мы выберем невесту среди их девушек…
– Рода!
– Не перебивай, дорогой.
– Дай и мне сказать. Капитану. Слушай, супруга: Торби родился среди фраки. Более того, Баслим был в этом уверен… и дал мне совершенно ясное поручение найти его семью. Я надеялся – да я и сам верил: архивы покажут, что Баслим ошибался. – Крауза нахмурился и закусил губу. – Крейсер из Гегемонии прибудет сюда через две недели. Тебе должно хватить этого времени, чтобы удостовериться, что я умею рыться в файлах не хуже любого клерка.
– Что ты имеешь в виду?
– А разве не понятно? Долги нужно возвращать… и нам предстоит еще одна плата.
Женщина внимательно посмотрела на капитана:
– Муж мой, ты сошел с ума?
– Мне это нравится ничуть не больше, чем тебе. Торби не только хороший мальчик; он еще и самый лучший стрелок из всех, какие у нас были.
– Стрелок! – с горечью ответила она. – Как ты можешь думать об этом? Фьялар, если ты воображаешь, что я позволю отдать одного из своих сыновей фраки… – Голос ее прервался.
– Он и есть фраки.
– Ничего подобного! Он – «Сису», так же как и я. Меня приняли в семью так же, как и его. Мы оба – «Сису» и останемся ими навсегда.
– Это уж как тебе угодно. Я надеюсь, что в глубине души Торби всегда останется «Сису». Но долги должны быть оплачены.
– Этот долг отдан сполна, и уже давно!
– Записи это не подтверждают.
– Чушь! Баслим просил вернуть мальчика его семье. Какой-то семье фраки – если у фраки вообще бывают семьи. Так мы приняли Торби в свою семью, в свой клан и септ. Неужели это не лучший способ выполнить просьбу Баслима? Или ты считаешь более уместным вышвырнуть мальчика в какой-нибудь клоповник фраки? Или ты так низко ценишь «Сису»?
Она посмотрела на него, и Крауза с горечью подумал о том, что мнение, будто чистая кровь Народа гарантирует им высокие мыслительные способности, наверное, и вправду справедливо. В спорах с фраки он никогда не терял головы. Но мать – а теперь вот и Рода – всегда умела как-то так повернуть дело, что он оказывался не прав.
Но если мать, как бы тверда она ни была, никогда не требовала невозможного, то Рода… что ж, она стала старшим помощником лишь недавно… И Крауза сдержанно произнес:
– Старший помощник, эта обязанность возложена лично на меня, а не на «Сису». И у меня нет иного выбора.
– Вот как? Что ж, капитан, мы еще вернемся к этому разговору. А теперь, со всем уважением к вам, сэр, у меня еще масса дел.

Торби прекрасно проводил время на встрече, но все же не так весело, как он ожидал; мать частенько вызывала его к себе, когда с визитами на «Сису» прибывали старшие помощники других кораблей. Порой они являлись со своими дочками и внучками, и Торби приходилось развлекать девушек, пока старшие вели свои беседы. Он старался изо всех сил и уже очень скоро мог запросто грубовато трепаться со сверстницами. И даже научился изображать что-то вроде танца, куда лучше тех бедолаг, у кого обе ноги левые или коленки сгибаются не в ту сторону. И теперь он мог без содрогания и озноба брать девушку за талию под звуки музыки.
Гости расспрашивали его о папе. Он старался отвечать вежливо, но его раздражало то обстоятельство, что, казалось, все знали о Баслиме больше, чем он. Разумеется, за исключением действительно важных вещей.
Однако светские обязанности, оказывается, можно было поделить. Торби сообразил, что он младший сын, а старший, Фриц, тоже не женат, и обратился к нему за помощью, обещая вернуть этот должок позже.
Фриц в ответ рассмеялся:
– Что такого ты можешь предложить мне взамен времени, проведенного на встрече?
– Ну…
– Вот-вот. А если серьезно, старина, то мать и слушать не станет, даже если я сойду с ума и предложу свои услуги. Она назвала тебя, и она имела в виду именно тебя. – Фриц зевнул. – Слушай, парень, я смертельно устал! Та рыженькая с «Сент-Луиса» готова была плясать всю ночь. Так что отстань от меня, я должен выспаться перед банкетом.
– У тебя не найдется лишней парадной куртки?
– Занимайся стиркой сам. И перестань шуметь.
И вот как-то утром, спустя месяц после прибытия на Гекату, капитан взял Торби с собой. Мать не могла задержать мальчика: ее не было на борту. Был День памяти. Служба должна была начаться не раньше полудня, но мать вышла заранее, чтобы утрясти кое-какие вопросы с завтрашними выборами.
Торби занимали совсем другие мысли. Служба должна была кончиться поминовением папы. Крауза рассказал мальчику, что он должен будет делать, и пообещал помочь ему прорепетировать, но Торби все же волновался. Его отнюдь не успокоила весть о том, что нынче вечером должна состояться премьера «Духа „Сису“».
Еще больше Торби расстроился, когда увидел у Фрица экземпляр сценария, который тот тщательно зубрил.
– Учу твою роль! – недовольно пробормотал Фриц. – Отец велел мне подготовиться на случай, если ты вдруг сломаешь ногу или упадешь от волнения в обморок. Но не беспокойся: я не собираюсь отнимать твой триумф, я лишь должен помочь тебе расслабиться, если ты, конечно, сможешь сделать это, когда тысячи глаз станут смотреть, как ты лижешься с Лоан.
– А ты сумел бы?
Фриц задумался:
– Можно попробовать. Лоан выглядит просто восхитительно. Может быть, мне стоит самому переломать тебе ноги?
– Голыми руками?
– Не соблазняй меня. Торби, это всего лишь предосторожность. Точно так же и вы, стрелки, несете вахты парами. Но ничто меньшее, чем сломанная нога, не избавит тебя от обязанности произносить эту чушь!
Торби и Крауза вышли из корабля за два часа до начала службы. Капитан заметил:
– Мы можем пока неплохо провести время. День памяти – великий праздник, особенно если ты сумеешь настроить свои мысли как надо. Однако сиденья там жесткие, и служба очень длинная.
– Да, отец… расскажите мне, что я должен буду делать во время поминовения моего папы, Баслима?
– Ничего особенного. Ты будешь сидеть в первом ряду и подавать реплики во время молитвы по усопшим. Ты знаешь слова?
– Не уверен.
– Я запишу их для тебя. Что же касается остального… будешь делать то же, что и я для своей матери, твоей бабушки. Смотри, а когда наступит твоя очередь – делай то же самое.
– Понятно, отец.
– А теперь успокойся.
К удивлению Торби, капитан Крауза встал на движущуюся дорожку, уходившую в сторону от места встречи, а затем свистом подозвал автомобиль. Экипаж мчался гораздо быстрее, чем было принято ездить на Джаббале, и почти так же лихо, как на Лозиане. Едва успев обменяться парой слов с водителем, они прибыли на железнодорожную станцию. Поездка была такой стремительной, что Торби не успел даже разглядеть город Артемиды.
Он удивился еще раз, когда отец купил билеты:
– Куда мы едем?
– За город. – Крауза посмотрел на часы. – У нас масса времени.
Монорельсовая дорога давала восхитительное ощущение скорости.
– С какой скоростью мы движемся, отец?
– Полагаю, около двухсот километров в час. – Краузе пришлось повысить голос.
– А кажется, что еще быстрее.
– Достаточно быстро, чтобы свернуть шею. Быстрее и ехать-то нельзя.
Ехали они полчаса. Металлургические заводы и фабрики больших верфей уродовали местный ландшафт, но все это было ново и необычно, и, рассматривая то, что открывалось взгляду, Торби решил, что принадлежащие Саргону заводы – мелкие лавочки по сравнению со всем, что он увидел здесь. За зданием станции, на которой они сошли, тянулась длинная высокая стена; Торби разглядел стоящие за ней звездолеты.
– Куда мы приехали?
– На военный космодром. Мне нужно встретиться с одним человеком, и сегодня самое подходящее время.
Они подошли к воротам. Крауза остановился и осмотрелся: вокруг никого не было.
– Торби…
– Да, отец?
– Ты не забыл то послание, которое мне передал Баслим?
– Сэр?
– Ты можешь его повторить еще раз?
– Ну, не знаю, отец. Это было так давно.
– Все же попробуй. Итак: «Капитану Фьялару Краузе, шкиперу звездолета „Сису“, от Баслима Калеки. Приветствую тебя, мой старый друг…»
– «…Приветствую тебя, мой старый друг, – подхватил Торби. – Я передаю привет также твоей семье, клану и всей родне…» Смотри-ка, я все помню!
– Разумеется, – мягко сказал Крауза, – ведь сегодня День памяти. Давай дальше.
Торби продолжал. Он услышал голос отца, звучащий из его уст, и по щекам юноши потекли слезы.
– «…Свидетельствую мое уважение твоей достопочтенной матери. Я говорю устами своего приемного сына. Он не понимает финского…» – но я же все понимаю!
– Продолжай.
Когда Торби дошел до слов «…я уже умру…», голос его сорвался. Крауза яростно потер нос и велел говорить дальше. Торби сумел добраться до конца текста, хотя голос предательски дрожал. Крауза дал ему выплакаться, потом строго приказал вытереть лицо и взять себя в руки.
– Сынок, ты понял, о чем шла речь в середине текста?
– Да… да, я понял все.
– Тогда ты понимаешь, что я обязан сделать.
– Я должен… покинуть «Сису»?
– А что говорил Баслим? «При первой возможности…» Так вот она, эта первая возможность, и мне пришлось очень постараться, чтобы ее получить. И скорее всего, это последняя возможность. Баслим не подарил, а лишь одолжил мне тебя, сынок. И вот я должен отдать долг. Ты понимаешь это?
– Да… полагаю, да.
– Тогда приступим к делу. – Крауза полез во внутренний карман куртки, достал пачку банкнот и сунул их Торби. – Клади в карман. Я должен бы дать гораздо больше, но это все, что мне удалось прихватить, не вызвав подозрений твоей матери. Надеюсь, что смогу переслать тебе еще до того, как вы уйдете в прыжок.
Торби взял пачку, даже не посмотрев на деньги, хотя такой суммы ему еще не доводилось держать в руках.
– Отец… ты хочешь сказать, что я уже ушел с «Сису»?
Крауза отвернулся и некоторое время молчал.
– Знаешь, сынок… так будет лучше. Прощание не доставляет удовольствия, только память приятна. К тому же иначе ничего не получится.
Торби сглотнул:
– Да, сэр.
– Пойдем.
Они быстро зашагали к пропускному пункту и уже почти вошли внутрь, когда Торби остановился и сказал:
– Отец… но я не хочу уходить!
Крауза посмотрел на него без всякого выражения:
– Ты не обязан.
– Но ты, кажется, говорил, что обязан?
– Нет. На меня была возложена обязанность доставить тебя и передать сообщение, доставленное мне Баслимом. На этом мои обязанности кончаются, и долг выплачен. Не я приказываю тебе покинуть семью… Это идея Баслима, он сделал так из лучших намерений, руководствуясь заботой о твоем благе. Должен ли ты выполнять его пожелания – это дело твое и Баслима. Я не могу решать это за тебя. Что бы ты ни был должен Баслиму, это не имеет отношения к долгу Народа перед ним.
Крауза ждал, а Торби молчал, пытаясь собраться с мыслями. Чего хотел от него папа? Что он велел ему сделать? «Я могу положиться на тебя?» Да, но чего ты хочешь, пап? «Не надо никаких пожертвований… только передай послание и сделай все, что потребует тот человек». Да, пап, но он ничего от меня не требует!
– У нас мало времени, – нетерпеливо произнес Крауза. – Мне пора возвращаться. Имей в виду, сынок, твое нынешнее решение будет окончательным. Если ты откажешься покинуть «Сису» сегодня, другого шанса у тебя не будет. Я в этом уверен.
«Самая последняя вещь, о которой я тебя прошу… могу ли я положиться на тебя?» – услышал мальчик торопливый голос папы, звучавший в его голове.
Торби вздохнул:
– Мне кажется, я должен сделать так, как ты говоришь, отец.
– Я тоже так думаю. А теперь поспешим.
Стража у ворот не спешила их пропустить, особенно после того, как Крауза, хоть и подтвердив свою личность и личность сына по корабельным документам, отказался сообщить, какое у него дело к командиру гвардейского крейсера «Гидра», заявив лишь, что оно «неотложное и официальное».
Наконец в сопровождении подтянутого вооруженного фраки они подошли к подъемнику корабля и были переданы другому стражнику. Их проводили по коридору к двери с табличкой «Секретарь корабля – входить без стука». Торби понял, что «Сису» был не столь велик, как он думал до сих пор. Ни разу в жизни юноше не доводилось видеть столько полированной стали. Он успел лишь мельком пожалеть о своем решении.
Секретарем корабля оказался вежливый подтянутый молодой человек со знаками отличия лейтенанта. Он был столь же тверд, как и стража у ворот.
– Простите, капитан, но вам придется изложить свою просьбу мне… если вы хотите встретиться с командиром.
Крауза промолчал и лишь поплотнее уселся в кресло.
Симпатичный молодой человек покраснел и забарабанил пальцами по крышке стола. Потом он поднялся на ноги:
– Прошу прощения, я на секунду…
Вскоре он вернулся и сказал невыразительным голосом:
– Командир может уделить вам пять минут.
Он провел Торби и Краузу в еще более просторный кабинет и оставил их там. За столом, заваленным бумагами, сидел человек постарше. Он был без кителя, и знаков различия не было видно. Он привстал, протянул руку и осведомился:
– Капитан Крауза, из вольных торговцев? Корабль «Си…зо»? Не так ли? Я полковник Брисби, командир корабля.
– Рад посетить ваше судно, капитан.
– Рад встретиться с вами. О чем вы хотите поговорить? – Он взглянул на Торби. – Это ваш младший офицер?
– И да и нет.
– То есть?
– Полковник, не могли бы вы сказать, какой у вас допуск секретности?
– Что? Ноль-восемь. Зачем это вам?
– Сейчас поймете. Этот мальчик – Торби Баслим, приемный сын полковника Ричарда Баслима. Полковник поручил мне доставить его к вам.

Глава 15

– Что?!
– Это имя что-нибудь говорит вам?
– Разумеется. – Командир взглянул на Торби. – Но я не вижу сходства.
– Я сказал вам, что он – приемный сын. Полковник усыновил его на Джаббале.
Брисби прикрыл двери и сказал Краузе:
– Полковник Баслим мертв или же «пропал без вести и предположительно мертв» последние два года.
– Я знаю. Все это время мальчик был со мной. Я могу сообщить вам некоторые обстоятельства смерти Баслима, если они вам неизвестны.
– Вы были его связным?
– Да.
– Подтвердить можете?
– Икс-три-ноль-семь-девять код ФТ.
– Можно проверить позже. А пока примем это за истину. Скажите: откуда вы знаете, что ваш парень действительно Торби Баслим?
Торби не прислушивался к разговору. В его ушах стоял непрекращающийся шум, словно при перегрузке прицельного оборудования; каюта то расширялась, то вновь становилась тесной. Он понял, что сидящий перед ним офицер был знаком с папой, и это хорошо… но что он говорил насчет того, что папа был полковником? Папа был Баслимом Калекой, дипломированным нищим милостью… милостью…
Полковник Брисби отрывистым голосом приказал Торби сесть, и он с радостью подчинился. Брисби включил вентилятор и повернулся к капитану Краузе:
– Ну ладно, вы меня убедили. Не знаю, согласно какой инструкции я должен это делать… правда, нам вменено в обязанность помогать людям из корпуса «Икс», однако тут несколько иной случай. Но я не могу подвести полковника Баслима.
– Это может быть «помощь гражданину в бедственном положении», – предложил Крауза.
– Да? Не знаю, как это можно применить к человеку, находящемуся на планете Гегемонии, который явно не находится в беде… разве что побледнел немного… Впрочем, я постараюсь.
– Спасибо, шкипер. – Крауза посмотрел на часы. – Я могу идти? Мне уже пора.
– Секундочку. Вы что, просто оставите мальчика у меня?
– Боюсь, что это единственный выход.
Брисби пожал плечами:
– Как скажете. Может, хотя бы позавтракаете? Я бы хотел порасспросить вас о полковнике Баслиме.
– Простите, не могу. Если захотите со мной увидеться – приезжайте на встречу.
– Приеду. Ну хотя бы кофе выпейте. – Командир потянулся к кнопке.
– Шкипер, – произнес Крауза с беспокойством, глядя на часы, – мне нужно уехать немедленно. Сегодня у нас День памяти… И через пятьдесят минут начнутся похороны моей матери.
– Почему вы не сказали сразу? Господь с вами! Вы не успеете.
– Боюсь, что так… но я должен успеть.
– Мы это сейчас исправим. Минуточку… – Брисби распахнул дверь. – Эдди, аэрокар для капитана Краузы! И побыстрее! Взять его на борт и высадить там, где он попросит. Мигом!
– Есть, шкипер!
Брисби обернулся, вскинул брови и вышел в приемную. Рот Краузы, сидевшего лицом к Торби, горестно искривился.
– Подойди сюда, сынок.
– Да, отец.
– Мне пора идти. Может быть, тебе все же удастся посетить встречу… когда-нибудь.
– Я постараюсь, отец!
– Если же нам не суждено увидеться, то помни: твоя кровь в нашей стали, наша сталь в твоей крови. Ты был и остаешься «Сису».
– Сталь в крови…
– Удачи в делах, сынок. Будь умницей.
– Удачи в делах… Ох, отец!
– Не надо! А то я не выдержу. Слушай, сегодня я буду давать ответы вместо тебя. Ты больше не должен появляться там.
– Да, сэр.
– Я и твоя мать – мы оба любим тебя.
Брисби постучал в открытую дверь:
– Ваша машина готова, капитан.
– Иду, шкипер. – Крауза расцеловал Торби в обе щеки и быстро двинулся к выходу. Последнее, что увидел Торби, была его широкая спина.

Вскоре вернулся Брисби. Усевшись в кресло, он посмотрел на мальчика и сказал:
– Я даже не знаю толком, что с тобой делать. Ну ладно, придумаем что-нибудь. – Он нажал кнопку. – Эдди, пусть боцман разыщет где-нибудь свободную койку. – И обернулся к Торби. – Мы все уладим, если ты не слишком привередлив. Я знаю, что вы, торговцы, живете в роскоши.
– Сэр?
– Что такое?
– Баслим был полковником? Вашей службы?
– Мм… в общем, да.
Торби задумался на несколько минут, и старые воспоминания нахлынули на него с неожиданной силой. Он нерешительно произнес:
– Мне кажется, у меня есть послание… для вас.
– От полковника Баслима?
– Да, сэр. Меня нужно погрузить в легкий транс, но мне кажется, я смогу вспомнить начало и так. – Торби произнес несколько кодовых групп. – Это предназначено для вас?
Полковник Брисби вновь проворно прикрыл дверь и со всей серьезностью сказал:
– Ни в коем случае не используй этот код, пока ты не будешь абсолютно уверен, что тебя слушает тот, кому положено, и что комната проверена и не прослушивается.
– Простите, сэр.
– Ничего страшного не произошло. Однако любая информация, закодированная этим шифром, является строго секретной. Надеюсь, содержание послания за два года не утратило актуальности. – И вновь нажал кнопку. – Эдди, отставить боцмана. Пришли ко мне офицера-психолога. Если его нет на борту, пусть его разыщут.
Он посмотрел на Торби:
– Я все еще не знаю, что с тобой делать. Лично я предпочел бы держать тебя в сейфе.

Длинное послание было вытянуто из Торби в присутствии только самого Брисби, его старшего заместителя подполковника Стэнка, на корабле его попросту звали Стинки, и бортового психолога капитана медицины Исадора Кришнамурти. Дело шло туго; доктору Кришнамурти нечасто доводилось пускать в ход гипноз. Торби был напряжен и не поддавался воздействию, а подполковник, отчаянно богохульствуя, никак не мог управиться с записывающей аппаратурой. Наконец психолог выпрямился, вытирая со лба пот.
– Я думаю, это все, – устало произнес он. – Но что это значит?
– Забудьте все, что слышали, док, – посоветовал Брисби. – А еще лучше, сразу перережьте себе горло.
– Ого! Ну, спасибо, босс.
– Шеф, давайте прокрутим его еще раз, – предложил Стэнк. – Думаю, я заставлю этот сумасшедший агрегат работать лучше. К тому же у парня дикий акцент, и я опасаюсь за достоверность информации.
– Ничего подобного. У мальчика чистое земное произношение.
– Ну, значит, дело в моих ушах. Они подвергались вредному влиянию – я слишком долго пробыл на борту.
– Так вот почему так засорен язык ваших офицеров, – хладнокровно проговорил Брисби. – Стинки, птичка, а правда, что все вы, которые с Рифа, записываете сначала на бумажке то, что вам говорят, если хотите понять?
– Только при разговорах с уроженцами Аралеши… ничего личного, сэр, вы же сами спросили. Так, может быть, повторим? Было бы неплохо отсеять шумы.
– Ваше мнение, док?
– Хм… пациент устал. Нельзя ли в другой раз?
– Можно. Теперь он останется у нас надолго. Ладно, будите его.
Вскоре Торби передали сержанту с поручением, чтобы тот подыскал ему койку. Через несколько литров кофе, поднос сэндвичей и пропущенный обед полковник и его помощник начисто переписали тысячи слов последнего донесения Баслима Калеки. Стэнк откинулся на спинку кресла и свистнул:
– Можете расслабиться, шеф, эта штука останется актуальной еще пару сотен лет.
– Да, – серьезно ответил Брисби. – И прежде чем это случится, погибнет немало хороших парней.
– Точно. И вы знаете, что поражает меня больше всего? Этот мальчишка-торговец, который мотался по всей Галактике, неся в голове донесение «перед-прочтением-сжечь». Может, спустимся где-нибудь и по-тихому отравим его?
– И потом писать бесчисленные объяснительные?
– Ну что ж, может быть, доктор Криш сумеет стереть ему память, не прибегая к лоботомии.
– Думаю, если кто-нибудь тронет этого парня пальцем, полковник Баслим восстанет из мертвых и придушит его. Ты знал Баслима, Стинки?
– Он читал мне курс психологического оружия на последнем году обучения в Академии. И сразу после этого ушел в корпус «Икс». Самый блестящий ум, который я когда-либо встречал – конечно, если не считать вашего, папаша-сэр-босс.
– Не напрягайся. Без сомнения, он был великолепным учителем, да и во всем остальном всегда оказывался на высоте. Но если бы ты знал его еще раньше! Мне посчастливилось служить у него в подчинении. Даже теперь, когда я командую кораблем, я часто спрашиваю себя: «А как поступил бы на моем месте Баслим?» Он был лучшим командиром корабля из всех, у кого я служил. Тогда он второй раз стал полковником – ему ведь дали уже маршала, но он предпочел понижение в звании, чтобы сбежать от кабинетной работы и получить корабль.
Стэнк покачал головой:
– А я жду не дождусь того дня, когда сяду в уютном кабинетике и начну писать инструкции, которые никто не будет читать.
– Ты не Баслим. Ему не нравилась простая, непыльная работа.
– Я не герой. Я всего лишь соль земли. Скажите, шеф, вы были с ним во время спасения «Ганзы»?
– Неужели я не носил бы тогда нашивку? Нет, слава богу, меня тогда перевели в другое место. Баслиму пришлось сражаться врукопашную. У них там была сущая мясорубка.
– А может, у вас хватило ума не напрашиваться в добровольцы?
– Стинки, даже такой толстый лентяй, как ты, и тот мигом шагнул бы вперед, если бы Баслиму потребовались добровольцы.
– Я не лентяй. Просто не привык зря суетиться. Я только вот чего не понимаю: какого черта командир корабля сам повел десантную группу?
– Старик подчинялся только тем правилам, с которыми был согласен. Он хотел лично свалиться на голову работорговцев, потому что ненавидел их лютой ненавистью. Он вернулся героем, и что оставалось делать Департаменту? Ждать, пока Баслим не выйдет из госпиталя, чтобы отдать его под трибунал? Знаешь, Стинки, даже эти генералы из штаба способны понять, что к чему, если их хорошенько ткнуть носом. Поэтому они наградили его «за отважное поведение при чрезвычайных обстоятельствах» и определили на должность с ограниченными обязанностями. Однако с тех пор каждый раз, когда возникают подобные «чрезвычайные обстоятельства», ни один офицер не может оправдания ради ссылаться на уставы. Приходится следовать примеру Старика.
– Только не мне, – твердо заявил Стэнк.
– И тебе тоже. Когда ты будешь командиром и возникнет необходимость делать что-нибудь неприятное, ты будешь это делать, втягивая живот и выпячивая грудь, с героическим выражением на своей упитанной физиономии. И ничего ты с этим не поделаешь. Тебя будет подталкивать пример Баслима.
Они легли только на рассвете. Брисби собирался поспать подольше, но, следуя старой привычке, поднялся лишь на несколько минут позже обычного. И он ничуть не удивился, застав своего заместителя, так хваставшегося своей ленью, уже за работой.
Полковника дожидался лейтенант из финансовой части. Он держал в руке телеграмму, и Брисби понял, в чем дело. Прошлой ночью, после того как они просидели несколько часов, разбивая текст донесения Баслима на части, чтобы послать их по разным каналам, полковник вдруг вспомнил, что, перед тем как лечь спать, он должен организовать для приемного сына Баслима идентификационный поиск. Брисби вовсе не был уверен в том, что след ребенка, подобранного на Джаббале, может отыскаться среди досье граждан Гегемонии. Но даже если бы Старик послал полковника вычерпать космос ведром, значит ему нужно именно это, и никаких отговорок. Полковник Брисби испытывал к Баслиму, живому или мертвому, уважение младшего офицера к старшему. Поэтому он написал депешу и поручил дежурному офицеру после побудки взять у Торби отпечатки пальцев и закодировать их. И только после этого полковник позволил себе вздремнуть.
Проснувшись, Брисби первым делом увидел свою телеграмму.
– До сих пор не отправили? – осведомился он.
– Фотолаборатория как раз заканчивает кодировать отпечатки пальцев. Однако офицер связи распорядился передать депешу мне на подпись, поскольку ее содержание не касается корабельных служб.
– Ну так подписывай! Неужели я должен заниматься такими пустяками?
Казначей понял, что Старик опять не выспался.
– Плохие новости, шкипер.
– Выкладывай, что там у тебя.
– Я не знаю, откуда взять деньги. Сомневаюсь, что у нас найдутся средства, даже если мы сумеем обосновать требуемые расходы.
– Расходы меня не волнуют. Придумай что-нибудь и гони депешу. Пусти ее под общим кодом, каким-нибудь «ноль-ноль-и-что-там-еще».
– «Непредвиденные накладные расходы на административные нужды». Не сработает, шкипер. Идентификационный поиск гражданского лица за счет корабля не спишешь. Конечно, я могу присвоить исходящий номер, и вы получите ответ, но…
– Именно этого я и хочу. Мне нужен ответ.
– Да, сэр. Однако через пару дней вся эта история достигнет ушей Центрального ревизионного управления, закрутится бумажное колесо и выплюнет карточку с красной пометкой. Затем они заморозят мою зарплату до тех пор, пока я не покрою всю истраченную сумму. Таким приемом они заставляют нас выучивать законы назубок и хорошенько считать.
– Ты разбиваешь мне сердце. Ну ладно. Отправляй телеграмму и, если ты боишься подписывать ее, сообщи мне исходящий номер. Я сам подпишу запрос своим именем и званием. Идет?
– Да, сэр. Но, шкипер…
– Слушай, у меня была трудная ночь.
– Да, сэр. Однако закон требует, чтобы я давал вам советы. Разумеется, вы не обязаны к ним прислушиваться.
– Еще бы, – мрачно отозвался Брисби.
– Шкипер, вы хотя бы имеете представление о том, как дорого обходится идентификационный поиск?
– Не думаю, чтобы это было очень уж дорого. И не понимаю, чего ты так всполошился. Я хочу лишь, чтобы клерк оторвал зад от стула и порылся в архивах. Мне кажется, они постесняются присылать нам счет. Все будет сделано в порядке взаимной любезности.
– Мне очень жаль, но я так не думаю, потому что вы требуете неограниченного поиска. Поскольку вы не назвали конкретную планету, запрос прежде всего попадет в Тихо-Сити, в архив по делам живых и умерших. Или вы желаете ограничиться только живыми?
Брисби задумался. Если Баслим считал, что Торби попал к нему из Внутренних миров, то, вероятнее всего, его семья считает мальчика погибшим.
– Нет.
– Это уже хуже. Объем информации по умершим втрое больше, чем по живым. Так что для начала его будут разыскивать в архивах Тихо. Это отнимет немало времени даже у компьютера – ведь у них около двадцати миллиардов дел! Предположим, что вы получили нулевой результат. Тогда запрос последует в аналогичные учреждения на всех планетах, поскольку Центральный архив не успевает обновлять данные, а правительства многих планет вообще их не высылают. Счет все разбухает, особенно если сообщения идут через N-пространство. Полный код отпечатков пальцев занимает объем солидной книги. Конечно, если вы будете запрашивать по одной планете зараз и используете обычную почту…
– Нет.
– Ну что ж… Шкипер, а почему бы не ввести ограничение? Скажем, тысячу кредитов… или сколько вы сможете выделить, если… я хотел сказать, «когда»… они подпишут ваши расходы.
– Тысячу кредитов? Смешно!
– Если я не прав, то ограничение не играет роли. А если прав – а я прав, – то тысячи кредитов хватит для начала, и ваша шея будет в относительной безопасности.
Брисби сердито посмотрел на него:
– Слушай, ты здесь работаешь вовсе не для того, чтобы объяснять мне, почему я не могу чего-то сделать.
– Да, сэр.
– Ты здесь для того, чтобы объяснять, как мне сделать то, что я хочу сделать. Поройся в своих книгах и найди законный способ, как это сделать. Бесплатно.
– Слушаюсь, сэр.
Брисби не сразу вернулся к делам. Он просто кипел – когда-нибудь эта бюрократическая паутина так опутает армию, что просто невозможно будет вывести корабль в пространство. Полковник готов был поспорить, что Старик ушел в корпус «Икс» с чувством облегчения. Агенты корпуса не были стеснены бюрократией; если кто-нибудь из них считал необходимым потратить какую-то сумму, он так и делал, шла ли речь о десяти кредитах или десяти миллионах. Вот так и нужно работать: взять на службу человека и затем доверять ему безоговорочно. Никаких рапортов, бланков – ничего, только делай то, что должен делать.
Потом он взял со стола квартальный отчет о расходе топлива и работе оборудования. Отложив его в сторону, полковник достал чистый бланк депеши и составил сопроводительную записку к донесению Баслима, информируя бюро корпуса «Икс» о том, что внештатный связной, доставивший донесение, все еще находится в распоряжении отправителя и что, по мнению оного, имеется возможность получить дополнительную информацию, если отправитель будет уполномочен продолжить работу со связным по своему усмотрению.
Шкипер решил не передавать депешу в группу криптографии, открыл сейф и принялся кодировать сам. Он уже заканчивал работу, когда в дверь вновь постучался казначей. Брисби поднял глаза:
– Ну что, нашел нужный параграф?
– Кажется, да. Я поговорил со старшим помощником.
– Короче.
– Итак, у нас на борту находится некое лицо…
– Только не говори мне, что я должен получать на это разрешение!
– Вовсе нет, шкипер. Прокормить мы его прокормим. Вы можете держать его на борту сколько угодно, и я ничего не замечу. Все идет нормально, пока не наступает время вносить расходы в официальные документы. Но скажите, как долго вы собираетесь держать его на корабле? Наверное, не день и не два – судя по тому, что вы затеяли идентификационный поиск.
Командующий нахмурил брови:
– Возможно, мальчик останется здесь надолго. Для начала я хотел бы узнать, кто он и откуда. Потом, если окажется, что мы идем в нужном ему направлении, я хочу подбросить его – никуда этого не записывая. Если же мы идем не в ту сторону, то я передам его на какой-нибудь подходящий корабль. Это трудно объяснить, но это необходимо.
– Хорошо. Тогда почему бы не призвать его на военную службу?
– Что?
– И тогда все станет на свои места.
Брисби нахмурился:
– Понятно. Я могу взять его с собой на законных основаниях… а затем передать парня кому-нибудь еще. А зачисление дало бы тебе табельный номер. Но… хорошо, предположим, что он окажется с Шивы-три, а зачисление еще не состоялось. Что же, прикажешь ему просто смыться с корабля? Кстати, я отнюдь не уверен в том, что он хочет в гвардию.
– Спросите его. Сколько ему лет?
– Сомневаюсь, что он сам знает. Он же бродяга.
– Тем лучше. Итак, вы берете его на корабль. Затем, когда мы наконец определим, откуда он родом, вы обнаруживаете ошибку в его возрасте, и как-то так оказывается, что он достигает совершеннолетия как раз вовремя, чтобы получить законное увольнение на своей родной планете.
Брисби моргнул:
– Неужто все казначеи такие мошенники?
– Только самые лучшие. Вам не нравится такая комбинация, сэр?
– Очень даже нравится. Хорошо, я обдумаю ваше предложение. И я придержу это донесение. Пошлем попозже.
Казначей сделал невинное лицо:
– О нет, сэр, мы вовсе не станем его отправлять.
– Почему?
– В этом не возникнет необходимости. Мы примем его на службу для заполнения вакансии в штате корабля. Пошлем его данные в Управление личного состава. Они начнут обычную проверку: имя, родная планета – скажем, Геката, поскольку мы подобрали его здесь. Тем временем мы будем уже далеко. Они выяснят, что мальчик здесь не зарегистрирован. Тогда они обратятся в Управление безопасности, и те вышлют нам распоряжение, запрещающее упомянутому лицу нести службу на должностях, требующих допуска. И это все, что грозит парню, ведь может оказаться и так, что этот бедный невинный гражданин просто не регистрировался. Однако рисковать они не могут и поэтому начнут именно тот поиск, которого вы и добивались. Сначала – в Тихо, затем по всему космосу, да еще с грифом «срочно», поскольку тут замешаны соображения безопасности. Допустим, они что-то найдут. Тогда, если он не разыскивается за убийство, все ограничится обычной волокитой. Если не найдут ничего, то им придется поломать голову – регистрировать ли его или предложить ему в двадцать четыре часа покинуть пределы Галактики. Ставлю семь против двух, что они предпочтут закрыть глаза, ну разве что прикажут кому-нибудь на борту наблюдать за парнем и сообщать о его подозрительном поведении. Вся прелесть состоит в том, что поиск будет проведен за счет Управления безопасности.
– Ты считаешь, у меня на корабле есть агенты безопасности, о которых мне не известно?
– А вы как думаете?
– Мм… не знаю, но будь я шефом безопасности, я обязательно имел бы таких! Вот дьявол, а ведь если я доставлю отсюда к Окраине гражданское лицо, об этом тоже кто-нибудь сообщит, даже если я не сделаю соответствующей записи в вахтенном журнале.
– Я бы не удивился, сэр.
– Давай вали отсюда! А я вызову парня и узнаю, как он отнесется к этой идее. – Брисби нажал кнопку. – Эдди!
Вместо того чтобы вызвать Торби к себе, полковник отправил его на обследование к врачу. Не имело смысла говорить с мальчиком о зачислении, не узнав прежде, способен ли тот нести службу. Перед ланчем к Брисби явился майор медицинской службы Штейн в сопровождении капитана Кришнамурти.
– Итак?
– По состоянию здоровья мальчик годен, шкипер. А психолог пусть доложит свои соображения сам.
– Отлично. Кстати, сколько лет парню?
– Он сам не знает.
– Да, да, – нетерпеливо согласился Брисби. – Ну а сами-то вы что думаете?
Доктор Штейн пожал плечами:
– А какова структура его генов? В каких условиях он рос? Не подвергался ли мутациям, влияющим на скорость развития организма? Какова сила тяжести на планете, где он жил? Метаболический индекс планеты? По внешнему виду ему можно дать и десять стандартных лет, и тридцать. Могу лишь произвольно прикинуть его возраст, исходя из предположения, что он не подвергался существенным мутациям и жил в условиях, приближающихся к земным, и вынести ничем не подтвержденное заключение, что его возраст не меньше четырнадцати и не больше двадцати двух стандартных лет. Пока женщины не научатся рожать детей, на теле которых была бы укреплена табличка с их данными, точнее сказать невозможно.
– То есть можно предположить, что ему восемнадцать?
– Ну, в общем, да.
– Хорошо, напишите чуть поменьше этого – пусть будет рекрутирование несовершеннолетнего.
– На его коже имеется татуировка, – вмешался Кришнамурти. – Это может помочь нам. Метка раба.
– Час от часу не легче! – Брисби подумал о том, что донесение в корпус «Икс» все же придется отправить. – Датированная метка?
– Только на вольной, дата по саргонезскому летоисчислению, соответствует его рассказу. Рабское клеймо фабричное. На нем дата не указана.
– Это плохо. Ну что ж, если медицинских противопоказаний нет, я могу поговорить с ним лично.
– Полковник?
– Да, Криш?
– Я бы не рекомендовал брать его на службу.
– Что? Мне казалось, он психически не менее здоров, чем вы сами.
– Вне всяких сомнений. Но тут есть немалый риск.
– В чем же дело?
– Сегодня утром я исследовал его под легким гипнозом. Скажите, полковник, у вас когда-нибудь была собака?
– Нет. На моей родной планете они не водятся.
– Очень полезные лабораторные животные, многие их характеристики аналогичны человеческим. Так вот, если вы возьмете щенка и станете его травить, бить и унижать, он превратится в злобного хищника. Возьмите его кровного брата, ласкайте его, разговаривайте с ним, кладите спать с собой, но тренируйте его – и получите довольное жизнью, послушное домашнее животное. Возьмите из того же выводка третьего щенка, ласкайте его по четным дням и лупите по нечетным. Он будет сбит с толку и не сможет существовать ни в той, ни в другой роли; он не сможет одичать, но так и не поймет, что требуется от домашнего животного. Вскоре он перестанет есть и спать, потеряет контроль над собой, лишь будет дрожать и съеживаться.
– Хм… и часто вы, психологи, прибегаете к подобным экспериментам?
– Лично мне не доводилось. Но в литературе такие опыты описаны… и в случае с этим молодым человеком можно провести кое-какие параллели. В детстве, когда его личность только формировалась, мальчику довелось перенести целый ряд травматических воздействий, последнее из которых случилось с ним лишь вчера. Он растерян и подавлен. Как собака, он готов в любой момент огрызнуться и укусить. Его ни в коем случае нельзя подвергать дальнейшим испытаниям; его нужно окружить заботой и доставить в клинику, где ему окажут психотерапевтическую помощь.
– Ф-фу!
Офицер-психолог пожал плечами. Брисби поспешил извиниться:
– Прошу прощения, доктор. При всем уважении к вашему профессионализму я осведомлен об этом случае гораздо больше вас. Два последних года мальчик находился в превосходных условиях. – Брисби вспомнилось трогательное прощание, невольным свидетелем которого он был. – А до тех пор он жил на попечении полковника Ричарда Баслима. Слышали о таком?
– Я знаю, какой репутацией он пользовался.
– Я готов поставить на кон свой корабль, что Баслим не мог испортить мальчика. Да, парню пришлось перенести тяжелые времена. Но его воспитал самый сильный, разумный и гуманный человек из всех, кто когда-либо носил нашу форму. Вы ставите на своих собак. Я – на полковника Ричарда Баслима. Итак… вы советуете мне зачислить его?
Психолог колебался. Брисби вновь спросил:
– Итак?
– Не волнуйся, Криш, – вмешался майор Штейн, – все равно ответственность на мне.
– Чтобы принять решение, – сказал Брисби, – мне нужен прямой ответ.
Доктор Кришнамурти медленно произнес:
– Предположим, я подтверждаю, что нет никаких оснований в отказе от призыва, но при этом запишу свое особое мнение?
– Зачем?
– Совершенно очевидно, что вы хотите зачислить мальчика. Но если он что-нибудь натворит, моя запись поможет ему избежать трибунала, все ограничится лишь отставкой по состоянию здоровья. У него и так хватало неприятностей.
Полковник Брисби хлопнул его по плечу:
– Молодчина, Криш! Джентльмены, на этом наше совещание закончено.

Торби провел беспокойную ночь. Боцман разместил его в помещении старших сержантов, и члены экипажа отнеслись к нему хорошо. Однако мальчика привела в замешательство та подчеркнутая вежливость, с которой окружающие отводили взгляд от яркой формы «Сису». До сих пор он с гордостью ощущал, как ладно сидит на нем его форма; теперь же он с грустью понял, что всякая одежка годится на своем месте. Ночью, прислушиваясь к храпу, доносившемуся со всех сторон, – чужие, фраки, – он мечтал вернуться к Народу, где его понимали и считали своим.
Ворочаясь на жесткой койке, он думал о том, кому достанется его место на «Сису»?
Живет ли сейчас кто-нибудь в той каморке, которую он по-прежнему именовал «домом»? Починил ли новый жилец дверь, содержит ли комнаты в чистоте и порядке, как папа? И что он сделал с папиным протезом?
Засыпая, он видел перед собой и «Сису», и папу, и видения смешивались. Наконец, когда перед ним поплыли обезглавленная бабушка и летящий наперерез пират, папа прошептал: «Больше не будет плохих снов, Торби. Никогда. Только хорошие сны».
И только тогда он заснул спокойно – и проснулся в этом ужасном месте, а вокруг были болтливые фраки. Завтрак был обильным, но ему было далеко до высоких стандартов тетки Афины, впрочем голодным Торби не остался.
После завтрака ему довелось в полной мере ощутить свое бедственное положение. Ему велели раздеться и подвергли унизительному осмотру. Впервые Торби увидел, что медики могут столь бесцеремонно обходиться с человеческим телом, – а он терпеть не мог, когда его тыкают и щупают.
И когда командир послал за Торби, тот уже не испытывал радости оттого, что увидится с человеком, который знал папу.
Именно в той каюте он прощался с отцом, и это помещение рождало у него неприятные воспоминания.
Он бесстрастно выслушал объяснения Брисби, чуть-чуть оживившись только после того, как понял, что ему будет присвоен статус – не очень высокий, догадался он. Но тем не менее. У фраки тоже существовало это понятие, но ему не приходило в голову, что оно может иметь для них какое-нибудь значение.
– Тебя никто не принуждает, – заключил Брисби, – но это значительно облегчило бы выполнение воли Баслима – я имею в виду, найти твою семью. Тебе ведь тоже этого хочется?
Торби едва не выпалил, что знает, где его семья. Но он тут же сообразил, что́ имеет в виду Брисби: его кровных родственников, существования которых Торби даже не мог себе представить. Да и были ли у него кровные родственники?
– Полагаю, да, – медленно проговорил он. – Точно не знаю.
– Мм… – Брисби подумал о том, каково приходится картине, потерявшей свою раму. – Полковник Баслим очень настоятельно просил меня найти твою семью. Мне будет проще это сделать, если ты официально станешь одним из нас. Ну? Гвардеец третьего класса… оклад тридцать кредитов в месяц, еды до отвала, а спать – сколько получится. И еще слава. В общем, не много.
Торби поднял глаза:
– Скажите, это та же сем… та же служба, где был мой папа? Полковник Баслим, вы его так называете? Он служил здесь?
– Да. Он занимал гораздо более высокий пост, чем я предлагаю тебе. Но служба – та же самая. Мне кажется, ты хотел сказать «семья». Мы считаем свою службу одной большой семьей. Полковник Баслим был одним из самых уважаемых ее членов.
– Тогда я хочу, чтобы меня усыновили.
– Зачислили.
– Пусть будет «зачислили», мне все равно.

Глава 16

При более близком знакомстве фраки оказались неплохим народцем.
У них был свой тайный язык, хотя сами они полагали, что разговаривают на интерлингве. Прислушиваясь к их речи, Торби обогатил свой словарный запас несколькими сотнями существительных и парой десятков глаголов, после этого он лишь иногда спотыкался на идиомах. Он обнаружил, что окружающие с уважением относятся к тем световым годам, которые он намотал в космосе в бытность свою торговцем. Впрочем, представителей Народа тут считали несколько странными. Торби не спорил: фраки в этом не разбирались.
Поднявшись с Гекаты, гвардейский крейсер Гегемонии «Гидра» отправился к мирам Окраины. Перед самым прыжком пришел денежный перевод, к которому суперкарго «Сису» приложил бумагу, гласящую, что это – одна восемьдесят третья часть доходов звездолета, полученных по пути от Джаббалпура до Гекаты. Словно он девушка, которую обменяли, подумалось Торби. Сумма была велика до неприличия, но в бумаге Торби не нашел пункта, по которому из его доли вычитался процент за использование основного капитала – стоимости самого корабля. Этот пункт, как ему казалось, должен быть здесь при правильном расчете, ведь он же не родился на этом корабле. Жизнь среди Народа научила нищего мальчишку смотреть на деньги с такой стороны, с какой он никогда не увидел бы их, собирая подаяние. Баланс должен сходиться, и долги должны быть выплачены.
Он спросил себя, что бы сказал папа, увидев такую кучу денег. Торби почувствовал изрядное облегчение, узнав, что может сдать их на хранение казначею.
Вместе с деньгами прибыла записка с несколькими теплыми словами и пожеланием удачи, куда бы ни забросило Торби, подписанная: «С любовью. Мать». От этих слов Торби сперва приободрился, но потом почувствовал себя еще хуже.
Фриц прислал пакет личных вещей Торби, вложив в него листок со словами:

«Дорогой брат, о последних событиях толком никто ничего не знает, но на старом корабле царит напряженность. Не будь это невозможно, я бы сказал, что старшие члены семьи разошлись во мнениях. Что же до меня, то я не составил себе никакого мнения и хочу лишь сказать, что уже скучаю по твоей пустой болтовне и глупой морде. Не грусти и не забывай считать сдачу.
Фриц 

P. S. Кстати, пьеса имела головокружительный успех. Лоан – просто прелесть». 

Прибывшие с «Сису» пожитки Торби запихал подальше: теперь, когда он стал гвардейцем, они смущали его. Он выяснил, что гвардия не была замкнутым обществом, вроде Народа, и для того, чтобы стать гвардейцем, не требовалось никакого чуда: если человек соответствовал предъявляемым требованиям, никто не спрашивал его о том, откуда он прибыл и кем был раньше. «Гидра» набирала экипаж на многих планетах, для этой цели служили компьютеры Управления личного состава. Торби видел вокруг себя высоких и маленьких, костлявых и толстых, лысых и волосатых, людей с признаками мутации и без таковых. Сам Торби был близок к норме, а то, что он из вольных торговцев, воспринималось окружающими как безобидная эксцентричность; это делало его чем-то вроде космонавта, хотя он и был всего только рекрутом.
В сущности, от остальных его отличало лишь то, что он был новобранцем. Может, на бумаге он и «гвардеец третьего класса», но все равно он – салага, и салагой останется, пока не покажет себя как следует, тем более что Торби не проходил даже начальной подготовки.
Однако его положение было ничуть не хуже, чем у любого новобранца в любом воинском подразделении, гордящемся своим esprit de corps. Он получил койку, место за столом, служебные обязанности, и сержант говорил ему, что он должен делать. Торби мыл палубу, а во время тревоги, если отказывала связь, должен был исполнять роль вестового при офицере-оружейнике. Это значило, что его можно было заставить сгонять за чашкой кофе.
А больше его никак не нагружали. Торби разрешалось участвовать в общем разговоре после того, как выскажутся старшие; когда за карточным столом не хватало партнеров, его приглашали поучаствовать в игре; ему пересказывали все корабельные сплетни, и он пользовался привилегией одалживать старшим носки и свитеры, если у них возникала такая нужда. Торби уже умел быть младшим; это оказалось совсем нетрудно.
«Гидра» заступила на боевую вахту; разговоры в столовой крутились вокруг возможной «охоты». Корабль мог развивать ускорение в триста единиц и вступал в бой с пиратами даже в тех случаях, когда торговец класса «Сису» постарался бы избежать встречи с рейдером. Хотя «Гидра» имела многочисленный экипаж и тяжелое вооружение, бо́льшую часть корабля занимали силовая установка и топливные баки.
Стол, за которым сидел Торби, возглавлял младший офицер, артиллерист второго класса Пибби по прозвищу Децибел. Как-то раз во время обеда, когда все вокруг обсуждали, куда пойти после еды – в библиотеку или в кают-компанию на стереофильм, – Торби, погруженный в свои раздумья, услышал свое прозвище;
– Верно, Торговец?
Торби гордился своим прозвищем, но ему не нравилось, когда его произносил Пибби; тот самодовольно считал себя великим остряком и любил заботливо осведомиться: «Как дела?» – сопровождая вопрос таким жестом, будто считает деньги. До сих пор Торби старался не обращать на него внимания.
– Что «верно»?
– Слушай, а не прочистить ли тебе уши? Или ты вообще не способен слышать ничего, кроме шелеста купюр и звона монет? Я рассказывал ребятам о нашей беседе с офицером-оружейником: чтобы чаще ловить пиратов, нужно гоняться за ними, а не прикидываться торговцем, слишком трусливым, чтобы сражаться, и слишком жирным, чтобы убегать.
Торби еле сдержал гнев:
– Кто вам сказал, что торговцы боятся вступать в бой?
– Брось трепаться! Кто хоть раз слышал, чтобы торговец уничтожил пирата?
Возможно, Пибби говорил вполне искренне: торговцы предпочитали не распространяться о своих победах. Но Торби еще больше разозлился:
– Я, например.
Он хотел сказать, что слышал о том, как торговцы взрывали пиратов; Пибби же воспринял его слова как похвальбу.
– Ты? Неужели? Послушайте, ребята, да наш коробейник, оказывается, герой! Он поджег пирата своими собственными маленькими ручонками! Ну, так расскажи нам. Ты подпалил его волосы? Или подсыпал ему в пиво цианистый калий?
– Я сбил его, – ответил Торби, – одноступенчатой самонаводящейся ракетой «Марк-девятнадцать» производства «Вифлием-Антарес» с двадцатимегатонной плутониевой боеголовкой. Я произвел пуск по расчетной траектории поражения с дистанции действия парализующего луча.
Воцарилась тишина. Наконец Пибби холодно осведомился:
– Где ты об этом прочитал?
– На ленте, записанной во время боя. Тогда я был старшим стрелком правого борта. Компьютер левого борта вышел из строя, и я точно знаю, что пирата сжег мой выстрел.
– Так он офицер-артиллерист! Кончай трепаться, Торговец!
Торби пожал плечами:
– Я и был им. Точнее, офицером-стрелком. Собственно ракетами я не занимался.
– Скромничаешь, Торговец? Болтать легко.
– Тебе лучше знать, Децибел.
Услышав свое прозвище, Пибби задохнулся от возмущения: Торби не имел права позволять себе такую фамильярность. Из угла послышался другой голос, весело заявивший:
– Это уж точно, Децибел, болтать легко. А расскажи-ка нам о схватках, в которых участвовал ты сам. Ну, давай!
Говоривший не имел звания, однако он служил в штабе писарем и не боялся раздражения Пибби.
Пибби сверкнул глазами.
– Хватит болтать! – рявкнул он. – Баслим, я жду тебя в восемь ноль-ноль в боевой рубке. Там мы посмотрим, какой из тебя стрелок.
Торби вовсе не горел желанием испытывать свои силы: он ничего не знал о вооружении «Гидры». Однако приказ есть приказ, и в назначенное время он предстал перед ухмыляющимся Пибби.
Но ухмыляться тому пришлось недолго. Аппаратура «Гидры» не имела ничего общего с компьютерами «Сису», но принципы стрельбы были теми же самыми, и старший сержант-оружейник (кибернетист) не нашел ничего удивительного в том, что бывший торговец умеет стрелять. Он постоянно искал таланты, а люди, способные рассчитывать траектории ракеты в сумасшедшей обстановке боя на субсветовых скоростях, встречаются среди гвардейцев так же редко, как и среди торговцев.
Он расспросил Торби о компьютерах, на которых тот работал, и покачал головой:
– Дюссельдорфскую спаренную установку я видел только на схемах; используемые там принципы уже давно устарели. Но уж коли ты сумел поразить цель с помощью такого барахла, то мы найдем тебе применение. – Сержант обернулся к Пибби. – Спасибо, Децибел. Я сам сообщу офицеру-оружейнику. Баслим, ты остаешься здесь.
– У него есть работа, сержант, – возмутился Пибби.
Сержант Лютер лишь пожал плечами:
– Доложи начальству, что Баслим нужен мне здесь.
Торби был потрясен, услышав, как прекрасное оборудование «Сису» называют барахлом. Но уже очень скоро он понял, что имел в виду Лютер: чудовищный боевой мозг «Гидры» был настоящим гением среди компьютеров. В одиночку Торби ни за что не управился бы с ним – вскоре его назначили артиллеристом третьего класса (кибернетистом), что в определенной степени избавляло его от придирок Пибби. Только теперь он начал чувствовать себя настоящим гвардейцем, пусть еще и самым молодым, но все же признанным членом команды.
«Гидра» шла на сверхсветовой скорости к одному из миров Окраины, Ультима-Туле, где она должна была заправиться и начать поиск пиратов. Никаких сведений о личности Торби пока не поступало, и он довольствовался своим статусом в команде, в которой когда-то служил папа. Торби было лестно думать о том, что Баслим мог бы гордиться им. Юноша скучал по «Сису», однако на корабле, где не было женщин, жить было гораздо проще, и дисциплина на «Гидре» была не столь жесткой, как на вольном торговце.
Однако полковник Брисби не давал Торби забывать, с какой целью его зачислили в экипаж. Между командиром и новобранцами огромная дистанция, и те смели поднять на шкипера глаза лишь во время инспекции. Тем не менее Брисби регулярно посылал за Торби.
Брисби получил из корпуса «Икс» полномочия обсудить донесение Баслима с его связным, не забывая, впрочем, о высшей степени секретности. Полковник вновь вызвал Торби к себе.
Сначала Торби предупредили держать рот на замке. Брисби объяснил ему, что излишняя разговорчивость может повлечь за собой самое тяжелое наказание, какое только способен наложить трибунал.
– Однако главное не в этом. Мы должны быть уверены, что такой вопрос даже не возникнет. Иначе нам не о чем говорить.
Торби замялся:
– Откуда мне знать, что я должен держать рот на замке, если я даже не понимаю, о чем именно я должен молчать?
– Я ведь могу и приказать тебе, – раздраженно произнес Брисби.
– Да, сэр. И я отвечу: «Есть, сэр!» Но убедит ли это вас в том, что я не рискну предстать перед трибуналом?
– Но… Тьфу, черт! Я собираюсь говорить с тобой о работе полковника Баслима. Но ты должен молчать об этом в тряпочку, понял? Иначе я разорву тебя на кусочки вот этими руками! И ни одному сопляку я не позволю валять дурака, если речь идет о работе Старика!
Торби с облегчением перевел дух:
– Почему вы не сказали об этом сразу, шкипер? Я не позволю себе проронить ни слова, если речь идет о папе, – ведь это было первое, чему он меня научил.
– Вот как? – Брисби улыбнулся. – Впрочем, я мог догадаться сам. Ладно.
– Ну а с вами-то, – задумчиво проговорил Торби, – можно об этом говорить?
Брисби изумленно посмотрел на него:
– Я не подумал, что это палка о двух концах. Но это так. Я могу показать депешу из корпуса, предписывающую мне обсудить с тобой донесение Баслима. Это тебя убедит?
Через минуту Брисби показывал депешу с самым высоким грифом секретности самому младшему и самому необученному своему офицеру, чтобы убедить новобранца, что его старший командир имеет право с ним поговорить. В тот момент это казалось вполне разумным решением, немного погодя, когда полковник еще раз его обдумал, оно уже не казалось таким разумным.
Торби прочел депешу и кивнул:
– Готов ответить на любой ваш вопрос, шкипер. Я уверен, папа не стал бы возражать.
– Отлично. Ты знал о том, чем он занимался?
– Ну… и да и нет. Кое-что я видел. Я знаю, чем именно он интересовался, потому что он заставлял меня наблюдать и запоминать. Я передавал его послания, и каждый раз они были совершенно секретны. Но я так и не понял почему. – Торби нахмурился. – Говорили, что он шпион.
– «Сотрудник разведывательной службы» звучит лучше.
Торби пожал плечами:
– Если он шпионил, он так бы это и назвал. Папа всегда и все называл своими именами.
– Да, он называл все своими именами, – согласился Брисби, вспоминая о тех сокрушительных головомойках, которые Баслим некогда задавал ему. – Давай-ка я объясню тебе. Мм… ты знаешь историю Земли?
– Самую малость.
– История Земли – это история человеческой расы в миниатюре. Задолго до начала космической эры, когда мы еще не заполонили планету, всегда существовали неосвоенные территории. Каждый раз, когда открывали новые земли, происходило следующее: впереди шли торговцы, желавшие попытать счастья, за ними бандиты, нападавшие на честных людей, а потом шел поток рабов. То же самое происходит и сегодня, когда мы пересекаем не океаны и прерии, а космическое пространство. Приграничные торговцы – это авантюристы, идущие на риск ради больших прибылей. Преступники – будь то грабители с большой дороги, морские пираты или космические рейдеры – появляются всюду, где нет полиции. И те и другие – временное явление. Работорговля – совсем другое дело. Это самая ужасная из привычек человечества, и с ней труднее всего покончить. На каждой новой территории она воссоздается вновь, и корни ее вырвать очень нелегко. Стоит лишь какой-либо культуре заболеть этим недугом, и работорговля укореняется в экономической системе, в законах, в повседневных привычках и отношениях людей. Ее запрещают, пытаются подорвать ее устои, но она, словно сорняк, готова вновь прорасти в мышлении людей, считающих рабовладение своим «естественным» правом. Спорить с ними бесполезно: таких людей можно только убить, но изменить их образ мыслей невозможно.
Брисби вздохнул:
– Видишь ли, Торби, гвардия – это лишь полицейская и почтовая служба; уже два столетия Галактика не знает крупных войн. В наши обязанности входит невыполнимая по своей сути задача поддержания порядка на окраинах цивилизованного мира, на границе сферы протяженностью по экватору около трех тысяч световых лет – никто даже представить не может себе, как велико это пространство. Наш мозг не вмещает такие масштабы.
Человечество не в силах обеспечить его охрану. И протяженность этой границы растет с каждым годом. Полиция планет порой добивается успехов, но что касается нас, то чем дальше, тем больше проблем. Для большинства из нас это работа, благородная работа, но эта работа никогда не завершится.
Однако для полковника Ричарда Баслима она была страстью. Особенно он ненавидел торговлю людьми, сама мысль о которой приводила его в ярость – я сам тому свидетель. Он потерял ногу и глаз – я думаю, ты знаешь об этом, – спасая людей, захваченных кораблем работорговца. Многие офицеры сочли бы свой долг исполненным и отправились домой на заслуженный отдых. Но только не наш старый служака! Несколько лет он преподавал в Академии, затем попросился в тот единственный корпус, который мог принять его, как бы сильно он ни был изувечен, и предложил свой план.
Девять миров – это становой хребет работорговли. Саргон колонизирован достаточно давно и, после того как получил самостоятельность, не признает Гегемонию. В Девяти мирах не соблюдаются права человека, и там не собираются это менять. Так что нам путь туда заказан, а они не могут посещать наши миры.
Полковник Баслим решил, что мы сумеем сделать торговлю людьми невыгодной, если узнаем, каков ее механизм на Саргоне. Он понимал, что работорговцы должны иметь суда, базы, рынки сбыта и что это не какое-то извращение, а вполне рентабельный бизнес. И он решил отправиться туда изучать его на месте.
Это была абсурдная затея – один человек против целой империи из девяти планет… однако корпус «Икс» как раз такими задачами и занимается. Но даже они не могли бы послать туда Баслима, если бы он не предложил схему отправки донесений. Агент, находящийся в Девяти мирах, лишен возможности передвижения, не может воспользоваться и почтовой связью, поскольку между нами и ними нет почтовых путей, и уж конечно, абсолютно невозможно связываться через N-пространство. Это было бы еще заметнее, чем духовой оркестр.
Но у Баслима была идея. Единственные, кто посещает и нас, и Девять миров, – это вольные торговцы. Однако они бегут от политики как от огня – полагаю, ты знаешь об этом не хуже меня – и всеми силами стараются не нарушать местных обычаев. Но у Баслима с ними установились особые отношения.
Я думаю, ты знаешь, что те люди, которых он спас, были именно вольными торговцами. Баслим сообщил в корпус «Икс», что имеет возможность передавать донесения через своих друзей. И ему разрешили попробовать. По-моему, никто даже не догадывался, что он захочет избрать для прикрытия личину нищего; сомневаюсь, чтобы он планировал такое заранее, Старик был великим импровизатором. Как бы то ни было, он обосновался на Саргоне, годами вел наблюдение и слал свои сообщения.
Это все, что было известно до сих пор, и я хотел бы выжать из тебя все, что знаешь ты. Ты можешь рассказать нам о методах его работы. В его сообщении, которое я переслал, нет ни слова о методах. Другие агенты могли бы использовать его опыт.
– Я расскажу вам все, что знаю, – грустно ответил Торби. – Но мне известно немногое.
– Ты знаешь больше, чем думаешь. Попробуем вытащить содержимое твоей памяти под гипнозом?
– Все, что угодно, если это поможет делу папы.
– Поможет. И вот еще что… – Брисби пересек кабинет и вернулся, держа в руках лист бумаги, на котором был изображен силуэт звездолета. – Что это за корабль?
Торби вытаращил глаза:
– Саргонезский крейсер.
Брисби схватил другой листок:
– А это?
– Хм… похож на работорговца, который садился в Джаббалпуре дважды в год.
– Ничего подобного! – яростно воскликнул Брисби. – Даже близко не лежало. Это картинки из наших архивов, тут изображены корабли, построенные нашей крупнейшей верфью! И если ты их видел в Джаббалпуре, то эти корабли – копии либо куплены у нас!
Торби задумался:
– Они сами строят свои корабли.
– Да, мне так и говорили. Но полковник Баслим передавал нам серийные номера судов – одному богу известно, как он добывал эти сведения; может быть, ты догадаешься. Он утверждает, что работорговцы получают поддержку из наших миров! – с невыразимым отвращением произнес Брисби.

Торби регулярно посещал каюту капитана – иногда для того, чтобы встретиться с Брисби, порой – чтобы подвергнуться расспросам под гипнозом, проводимым доктором Кришнамурти. Брисби каждый раз напоминал, что идентификационный поиск продолжается, и внушал мальчику, что тот не должен падать духом: установление личности может занять много времени. Постоянные напоминания изменили отношение Торби к поиску. Раньше он считал его чем-то бесполезным, теперь же думал о нем как о вполне реальном деле, могущем уже очень скоро принести ощутимые результаты. Торби даже начал задумываться о своей семье, гадал, кем был он сам, – как было бы здорово узнать это, стать таким же, как все прочие люди.
Брисби был гораздо менее оптимистичен: в день старта с Гекаты он получил предписание не допускать Торби к работе на жизненно важных участках. Полковник надеялся, что поиск сразу даст положительный результат, и держал это известие при себе, так как был непоколебимо уверен, что Баслим никогда не ошибается и вскоре все прояснится.
Когда Торби перевели в боевую рубку, Брисби вспомнил о предписании и забеспокоился – то был «секретный» отсек, закрытый для посетителей. Полковник успокоил себя мыслью, что непосвященный не сможет увидеть там ничего, что могло бы повлиять на безопасность судна, и, кроме того, парень имел отношение к куда более щекотливым делам. Брисби понимал, что ему удалось узнать очень важные вещи – например, о том, как Старик использовал личину одноногого попрошайки, чтобы скрывать оперативную деятельность, которую он проводил на двух ногах, причем и взаправду вел жизнь нищего: он и мальчик жили только на подаяния. Брисби восхищался его способностью к перевоплощению: это была прекрасная школа для других агентов.
Однако Старик всегда был неподражаем.
Поэтому Брисби допустил Торби к боевым вахтам. Он не стал официально оформлять перевод, чтобы не пришлось докладывать об этом в Управление личного состава. И с нетерпением ждал сообщения о личности мальчика.
Когда оно прибыло, Брисби совещался с заместителем. Документ был зашифрован, однако Брисби тут же разглядел номер, присвоенный Торби: он сам много раз писал его, отправляя депеши в корпус «Икс».
– Смотри-ка, Стинки! Здесь говорится о том, кто такой наш найденыш. Подай-ка машинку: сейф открыт.
Через десять минут сообщение было расшифровано. Текст гласил:

ПОЛНЫЙ ИДЕНТПОИСК ТОРБИ БАСЛИМ ГВРД-3 РЕЗУЛЬТАТ НУЛЕВОЙ НАСТОЯЩИМ ПРИКАЗЫВАЕМ СНЯТИЕ БОРТА ЛЮБОМ ПУНКТЕ ПОСЛЕДУЮЩЕЙ ПЕРЕДАЧЕЙ ГЕКАТУ ЦЕЛЯХ РАССЛЕДОВАНИЯ ШЕФ УПР ЛИЧН СОСТ.

– Стинки, что за ерунда?
Стэнк пожал плечами:
– Так уж легли кости, босс.
– У меня такое ощущение, будто я обманул Старика. Он был уверен, что у мальчишки есть гражданство.
– Не сомневаюсь, что многие миллионы граждан попали бы в суровое положение, пытаясь подтвердить свою личность. Возможно, полковник Баслим был прав, но сейчас это нельзя доказать.
– У меня и в мыслях нет передавать куда-то парня. Я чувствую себя ответственным за него.
– Вы ни в чем не виноваты.
– Ты никогда не служил с полковником Баслимом. С ним было легко… Единственным его требованием была стопроцентная надежность. И мне кажется, что я не оправдал его надежд.
– Не стоит упрекать себя. Вы должны подчиниться предписанию.
– Тогда можно сразу с этим и покончить! Эдди! Пригласи ко мне стрелка Баслима!
Торби заметил, что шкипер мрачен, но он нередко бывал не в духе.
– Стрелок третьего класса Баслим по вашему приказанию прибыл!
– Торби…
– Да, сэр?
Торби удивился: до сих пор шкипер называл его по имени только во время сеансов гипноза.
– Пришло сообщение о результатах поиска.
– Как? – От неожиданности Торби забыл о правилах обращения к старшему по званию. Он ощутил прилив радости: наконец-то он узнает, кто он такой!
– Они не смогли идентифицировать тебя. – Брисби помолчал и отрывисто спросил: – Понимаешь?
Торби сглотнул застрявший в горле комок:
– Да, сэр. Они не знают, кто я такой. Я… никто.
– Ничего подобного! Ты остался тем, кем был.
– Да, сэр. Это все? Я могу идти?
– Минутку. Я должен передать тебя обратно на Гекату. – И, увидев выражение лица юноши, торопливо добавил: – Но ты не беспокойся. Скорее всего, они позволят тебе продолжить службу, если ты изъявишь желание. В конце концов они ничего не имеют против тебя: ты не сделал ничего плохого.
– Да, сэр, – механически повторил Торби.
Никто и ничто – Торби ослепило внезапное видение старого-старого кошмара: он стоит на помосте, слушает, как аукционист выкликает его номер, и видит устремленные на него холодные взгляды. Но он взял себя в руки и до конца дня держался совершенно спокойно. И лишь в темном кубрике он вцепился зубами в подушку и прошептал, глотая слезы: «Папа… Ох, папа!»

Форма гвардейца скрывала татуировку на левом бедре Торби, но в душевой она была видна всем. Когда это произошло в первый раз, Торби, нимало не смущаясь, объяснил любопытствующим, что она означает. Реакция людей варьировалась от любопытства, легкого недоверия до удивления тем, что на корабле есть человек, прошедший через такие испытания – пленение, торги, рабство – и невероятным, чудесным образом вновь обретший свободу. Большинство гражданских даже не подозревали, что рабство до сих пор существует; гвардейцы понимали ситуацию лучше.
Татуировка никого не шокировала.
На следующий день после поступления сообщения о нулевом результате поиска Торби столкнулся в душе с Пибби Децибелом. Мальчик не проронил ни слова: он сторонился Пибби, хотя они и сидели за одним столом. Но сейчас Пибби сам заговорил с Торби:
– Привет, Торговец!
– Здравствуй, – ответил Торби, откручивая кран.
– Что у тебя на ноге? Грязь?
– Где?
– На бедре. Стой спокойно. Дай я посмотрю.
– Убери свои лапы.
– Не будь таким неженкой. Повернись к свету. Что это такое?
– Метка раба, – вежливо пояснил Торби.
– Правда? Так ты раб?
– Был им.
– Тебя держали в кандалах? Может быть, ты даже целовал хозяйскую ногу?
– Отстань!
– Вы только послушайте его! Знаешь что, мальчик-торговец? Я думаю, ты сам нарисовал эту печать, чтобы все об этом говорили. Так же как о том, что ты спалил пиратский корабль.
Торби прикрыл кран и вышел из душа.
За обедом, черпая из миски картофельное пюре, он слышал голос Пибби, но, как всегда, пропускал мимо ушей его бесконечную болтовню. А Децибел все не унимался:
– Эй, раб! Передай мне картошку! Не делай вид, будто не слышишь! Прочисти уши!
Торби передал миску с картошкой по самой короткой траектории, и ее содержимое вошло в прямой контакт с физиономией Децибела.
Выдвинутое против Торби обвинение гласило: «Нападение на старшего по званию во время рейса на корабле, находящемся в состоянии боевой готовности». Пибби выступил свидетелем обвинения.
Полковник Брисби сидел, вперив взор в крышку стола, и на его скулах ходили желваки. Он выслушал заявление Пибби:
– Я просил его передать пюре… а он залепил мне его прямо в лицо.
– Это все?
– Ну, сэр, возможно, я не сказал «пожалуйста». Но это не повод…
– Делать выводы я буду сам. Драка имела продолжение?
– Нет, сэр. Нас разняли.
– Отлично. Баслим, хотите что-нибудь добавить?
– Нет, сэр.
– Все было именно так?
– Да, сэр.
Брисби продолжал играть желваками и молча размышлял. Он был полон гнева – чувства, которого не мог себе позволить, находясь при исполнении служебных обязанностей, – он чувствовал, что его обманули. Нет, тут что-то не так.
Он решил повременить с принятием решения.
– Отойдите назад. Полковник Стэнк…
– Да, сэр?
– Там были и другие. Я хотел бы выслушать и их тоже.
– Они ждут вызова, сэр.
– Очень хорошо.
Торби был приговорен к трем дням карцера на хлебе и воде, условно с приостановкой исполнения приговора на тридцать суток испытательного срока, и понижению в звании.
Против Пибби было выдвинуто обвинение (трибунал отклонил предложенные Брисби обвинения и меры наказания) в «подстрекательстве к бунту с использованием оскорбительных выражений, относящихся к расе, вероисповеданию, месту рождения или граждански-правовому статусу другого гвардейца, предшествовавшим вступлению его в должность на борту корабля, находящегося…» – и так далее. Приговор гласил: «Три дня карцера на хлебе и воде, условно с приостановкой исполнения приговора на девяносто дней испытательного срока, и понижение в звании на одну ступень».
Брисби в сопровождении заместителя вернулся в свой кабинет. Лицо полковника было хмуро: разбирательство вывело его из себя. Стэнк сказал:
– Хуже всего, что ты наказал мальчишку Баслима. Мне кажется, он был прав.
– Согласен. Однако «подстрекательство к бунту» не оправдывает самого бунта.
– Разумеется. Но мне не нравится этот тип Пибби. Надо бы выяснить, соответствует ли он занимаемому посту.
– Ну что ж, займись этим. Но, черт возьми, у меня такое чувство, будто я сам спровоцировал эту драку.
– Что?!
– Два дня назад мне пришлось рассказать Баслиму о том, что его не смогли идентифицировать. Он вышел отсюда в шоке. Надо было послушаться психолога. Парень перенес тяжелые испытания и теперь не способен верно реагировать на соответствующие – я хотел сказать, несоответствующие – раздражители. И я рад, что дело ограничилось пюре и не дошло до поножовщины.
– Ну, босс! Едва ли можно убить миской картошки!
– Тебя не было здесь в тот момент, когда я сообщил мальчику плохие новости. Ты не видел, насколько болезненно это для него было.
На пухлое лицо Стэнка легла тень задумчивости.
– Босс, сколько лет было мальчику, когда его захватили в плен?
– Криш считает, около четырех.
– Скажите, шкипер, в той дыре, где вы родились, в каком возрасте у вас взяли отпечатки пальцев, определили группу крови, сфотографировали глазное дно и так далее?
– Как только я пошел в школу.
– У меня тоже. И готов спорить, на большинстве планет эти данные снимаются не раньше.
Брисби моргнул:
– Так вот почему у них нет ничего о Баслиме!
– Возможно. А вот на Рифе ребенка идентифицируют сразу после рождения.
– И у нас тоже. Но…
– Да, да, это общее правило. Но как это делают?
Брисби побледнел и грохнул кулаком по столу:
– Отпечатки ступней! А мы их не выслали. – И рявкнул в микрофон: – Эдди! Баслима ко мне, немедленно!
Торби угрюмо спарывал шеврон, который он с таким удовольствием носил, увы, так недолго. Неожиданный приказ перепугал его чуть ли не до полусмерти. Но он поспешил исполнить его.
Брисби бросил на него короткий взгляд:
– Баслим, снять обувь!
– Сэр?
– Снять обувь!
Ответ на запрос Брисби в Управление личного состава с приложением отпечатков ступней был получен через сорок восемь часов. «Гидра» получила его во время завершающего этапа пути к Ультима-Туле. Полковник Брисби расшифровал сообщение лишь после того, как корабль благополучно опустился на поверхность планеты.
Ответ гласил:

ГВАРДЕЕЦ ТОРБИ БАСЛИМ ИДЕНТИФИЦИРОВАН
ПРОПАВШИЙ ТОР БРЕДЛИ-РАДБЕК ТЕРРА НЕ ГЕКАТА
ПЕРЕСЛАТЬ РАДБЕКА БЫСТРЕЙШИМ ПОЧТ ИЛИ КОММ ТЕРРУ УВОЛЬНЕНИЕ ПРИБЫТИИ БЛИЖ РОДСТВ УВЕДОМЛЕНЫ ПОВТОРЯЮ БЫСТРЕЙШИМ ШЕФ УПР ЛИЧ СОСТ.

Брисби прищелкнул языком:
– Полковник Баслим никогда не ошибался – мертвый или живой, он никогда не ошибается!
– Босс…
– Да?
– Прочитайте еще раз. Обратите внимание на то, кто он.
Брисби перечитал сообщение и сдавленным голосом произнес:
– Ну почему такие истории случаются именно с «Гидрой»? – И крикнул, распахнув дверь: – Эдди!
Торби пробыл на прекрасной Ультима-Туле всего лишь два часа двадцать семь минут. Пройдя в космосе триста световых лет, из всех ее прелестных пейзажей он увидел лишь кусок летного поля между «Гидрой» и почтовым курьером гвардии «Ариэль». Через три недели Торби прибыл на Терру. Голова его шла кругом.

Глава 17

Прекрасная Терра, матерь миров! Какой поэт, посчастливилось или нет ему посетить Землю, не пытался передать тоску человечества по своей колыбели… ее прохладные зеленые холмы, гряды облаков, волнующиеся океаны, ее чарующее материнское тепло.
Торби впервые увидел легендарную Терру на экране почтового курьера «Ариэль». Шкипер почтового корабля капитан гвардии Н’Ганги прибавил резкость и показал юноше остроконечные тени египетских пирамид. Торби не знал об их историческом значении и уставился в другое место на экране. Однако ему понравилось смотреть на планету из космоса: он впервые удостоился такой привилегии.
На «Ариэле» было довольно скучно. Почтовый корабль – это, по сути, один двигатель плюс крошечная полезная нагрузка, экипаж – три механика и три астронавигатора; они либо несли вахту, либо спали. Поначалу к Торби отнеслись с прохладцей – капитан Н’Ганги был раздосадован указанием «подождать пассажира» с «Гидры». Почтовые суда не любят задержек, скорость доставки превыше всего.
Но Торби вел себя прилично, разносил еду с камбуза и проводил все свободное время, роясь в библиотеке (представлявшей собой ящик под койкой шкипера), и к тому времени, когда корабль вошел в Солнечную систему, раздражение капитана улетучилось… Но когда он получил приказ садиться на поле «Галактических предприятий», вместо того чтобы идти на базу гвардии, Н’Ганги вновь впал в ярость. Однако, вручая Торби свидетельство об отставке и чек от казначея, капитан пожал юноше руку.
Выглянув наружу, Торби вместо веревочного трапа (подъемников на почтовых кораблях не бывает) увидел поданное к борту подъемное устройство. Его платформа остановилась у комингса, и мальчику оставалось лишь ступить на нее. Внизу его поджидал мужчина в форме «Галактических предприятий».
– Мистер Радбек?
– Да, полагаю, это я.
– Прошу сюда, мистер Радбек, если позволите.
Они спустились на лифте под землю в прекрасно отделанный зал. Торби, все эти недели не имевший возможности толком помыться в тесной стальной коробке, почувствовал себя неуютно. Он робко огляделся.
Его встречали восемь или десять человек, ближе всех стояли седовласый самоуверенный мужчина и молодая женщина. Их одежда стоила годичного жалованья гвардейца. Костюм мужчины Торби оценить не смог, но наметанный глаз торговца оценил платье женщины: чтобы выглядеть так, одновременно и скромно, и вызывающе, надо платить большие деньги.
С точки зрения Торби, впечатление несколько портила ее дизайнерская прическа – величественное сооружение зеленого, переходящего в золотой, цвета. Торби только моргнул, рассмотрев покрой ее одежды: ему доводилось видеть богатых дам Джаббалпура, в жарком климате которого одежда служила лишь украшением, но, по-видимому, здесь иначе относились к проблеме – какие участки тела оставлять голыми. Торби с тоской подумал о том, что ему вновь придется привыкать к новым обычаям.
Важный мужчина встретил его при выходе из лифта.
– Тор! Добро пожаловать домой, мой мальчик! – Он схватил Торби за руку. – Я Джон Уимсби. Сколько раз, бывало, я качал тебя на коленях! Зови меня «дядя Джек». А это твоя кузина Леда.
Девушка с зелеными волосами положила руки на плечи Торби и поцеловала его. Он не ответил на поцелуй, потому что опешил от неожиданности.
– Как хорошо, что ты вернулся домой, Тор! – сказала она.
– Э-э-э… спасибо.
– А теперь поздоровайся со своими дедом и бабушкой, – воскликнул Уимсби. – Профессор Бредли… и твоя бабушка Бредли.
Бредли был старше Уимсби: с аккуратно подстриженной бородкой, сухощавый и стройный, несмотря на легонько выпирающее брюшко. Как и Уимсби, он был при параде: пиджак, трико с набивкой и короткая накидка, впрочем не столь изысканного покроя. У женщины было доброе лицо и живые голубые глаза; ее одежда не имела ничего общего с платьем Леды, но шла ей. Она чмокнула Торби в щеку и тихо произнесла:
– Будто сын домой вернулся.
Ее супруг с жаром встряхнул руку юноши:
– Не правда ли, это чудо, сынок? Ты выглядишь точь-в-точь так же, как наш мальчик – твой отец. Верно, дорогая?
– Так и есть!
Завязалась общая беседа, и Торби с трудом заставлял себя держаться непринужденно; он был смущен и сбит с толку. Очутиться среди этих чужих людей, которые утверждали, что они его кровные родственники, оказалось труднее, чем быть усыновленным семьей «Сису». Неужели эти старики и впрямь его бабушка и дедушка? В глубине души Торби никак не мог поверить в это, хотя умом и понимал, что это действительно так.
Торби с облегчением вздохнул, когда мужчина – кажется, Уимсби? – назвавший себя его дядей Джеком, вежливо, но твердо сказал:
– Пора отправляться. Готов поспорить, мальчик устал. Я отвезу его домой.
Мистер и миссис Бредли пробормотали, что они согласны, и вся компания двинулась к выходу. Остальные присутствующие, все – мужчины, которых юноше не представили, потянулись следом. В проходе их подхватила движущаяся дорожка, которая набирала скорость до тех пор, пока стены вокруг не слились в сплошную полосу. По мере приближения к выходу скорость уменьшалась – они проехали мили три, по прикидкам Торби, – и наконец дорожка остановилась, чтобы они могли сойти.
Здесь было людно; потолок виднелся высоко над головой, а стен не было видно за толпой народа. Торби уловил запах, присущий любой транспортной станции. Сопровождавшие их молчаливые мужчины блокировали толпу, и они двинулись по прямой, не обращая внимания на окружающих. Несколько человек попытались прорваться сквозь оцепление, и одному мужчине это удалось. Он сунул под нос Торби микрофон и быстро заговорил:
– Мистер Радбек, что вы думаете о…
Охрана быстро оттеснила его от Торби. Мистер Уимсби поспешно произнес:
– Потом, потом. Свяжитесь с моим офисом, и вам обо всем расскажут.
Со всех сторон (но только с высоты и очень издалека) на них были нацелены объективы. Они нырнули в другой проход, и за их спинами тут же сомкнулись створки ворот. Очередная дорожка доставила их к скоростному лифту, на котором они поднялись в небольшой закрытый аэропорт. Их уже ожидал аппарат и у его борта еще один, поменьше, – два гладких блестящих приплюснутых эллипсоида. Уимсби остановился.
– Все хорошо? – спросил он у миссис Бредли.
– О да, разумеется! – ответил вместо нее профессор.
– Вам понравился этот аэрокар?
– Конечно. Отличный полет, и обратный, я думаю, будет не хуже.
– Тогда нам пора прощаться. Я позвоню вам, когда он наконец придет в себя и осмотрится. Договорились?
– Да, да, еще бы! Мы будем ждать. – Бабушка чмокнула юношу в щеку, а дедушка хлопнул по плечу.
Затем Торби, сопровождаемый Уимсби и Ледой, вошел в большой аэрокар. Шкипер приветствовал Уимсби и отдал честь Торби. Тот кое-как сумел ответить.
Мистер Уимсби остановился в центральном проходе:
– Почему бы вам, дети, не пойти вперед и не насладиться полетом? Мне нужно позвонить в несколько мест по делам.
– Конечно, папочка.
– Ты извинишь меня, Тор? Дела не ждут, и дяде Джеку пора возвращаться к своему станку.
– Конечно… дядя Джек.
Леда провела его вперед, и они заняли места в прозрачной сферической кабине. Аэрокар поднимался вертикально вверх, пока не набрал высоту в несколько тысяч футов. Сделав круг над пустынной равниной, он направился на север, к горам.
– Тебе удобно? – спросила Леда.
– Еще бы. Только я потный и грязный…
– В конце салона есть душ, но скоро мы будем дома. Давай уж лучше насладимся полетом, как говорит папочка.
– Хорошо.
Торби не хотелось прерывать знакомство со сказочной Террой. Она выглядит совсем как Геката, решил он. Нет, скорее похожа на Вуламурру – вот только прежде ему не доводилось видеть столько разных построек. И горы… Он присмотрелся:
– Что это за белая штука? Мел?
Леда выглянула наружу:
– Да это же снег! Горы Сангре-де-Кристос.
– Снег, – повторил Торби. – Замерзшая вода.
– Ты что, раньше не видел снега?
– Я слышал о нем. Но он не такой, каким я его себе представлял.
– Это в самом деле замерзшая вода, но не совсем: снег более мягкий. – Леда вспомнила предупреждение отца: она ничему не должна удивляться.
– Я научу тебя кататься на лыжах, – сказала она.
Позади осталось много миль, и прошло несколько минут, пока Леда объясняла, что такое лыжи и зачем люди пользуются ими. Торби подумал: этой штукой можно заняться позже, но лучше не надо. Леда сказала, что сломанная нога – самое худшее, что ему грозит. Так ли это смешно? К тому же она объяснила, какой холодный этот самый снег. В сознании Торби холод был связан с голодом, побоями и страхом.
– Может быть, я научусь, – с сомнением в голосе заявил он. – Но скорее всего, у меня не получится.
– Конечно ты научишься! – Леда сменила тему разговора: – Прости мое любопытство, но у тебя есть небольшой акцент…
– Я даже не знал, что говорю с акцентом…
– Я не хотела тебя обидеть.
– И не обидела. Полагаю, я подцепил его в Джаббалпуре. Там я жил дольше всего.
– Джаббалпур… Дай вспомнить… это…
– Столица Девяти миров.
– Ах да! Одна из наших колоний.
Торби представил себе, как такое предположение было бы воспринято Саргоном.
– Э-э-э… Не совсем так. Сейчас это суверенная империя, и по традиции они считают, что так было всегда. Они не любят признавать себя выходцами с Терры.
– Какая странная точка зрения!
Стюард принес напитки и легкие закуски. Тор взял запотевший бокал и осторожно отхлебнул. Леда продолжала:
– Чем ты там занимался? Ходил в школу?
Торби вспомнил терпеливые уроки папы, но решил, что Леда имеет в виду нечто другое:
– Я попрошайничал.
– Как?
– Я был нищим.
– Извини?
– Попрошайка. Лицензированный нищий. Человек, который просит милостыню.
– Да, я тебя поняла, – ответила она. – Я знаю, что такое нищий: я читала книги. Но, Тор, извини меня, я всего лишь домашняя девочка. Я немножко удивилась.
Она была отнюдь не «домашней девочкой», а умной женщиной, прекрасно приспособленной к своей среде. С тех пор как умерла ее мать, Леда вела хозяйство в доме отца, уверенно общалась с жителями других планет и с грациозностью поддерживала светскую беседу на трех языках во время званых обедов. Леда умела ездить верхом, танцевать, петь, плавать, кататься на лыжах, вести хозяйство, считать, хотя и с трудом, читала и писала, если возникала крайняя необходимость, и вполне разумно вела беседу. Она была интеллигентной, красивой, доброжелательной женщиной, чем-то вроде профессиональной охотницы за черепами, в культурном, разумеется, смысле, – способной, ловкой, обученной.
Однако этот странный пропавший и вновь нашедшийся кузен оказался для нее диковинкой. Помедлив, она задумчиво произнесла:
– Прости мое невежество, но на Земле нет ничего подобного. Я не могу такое представить. Наверно, это было ужасно?
Торби мысленно вернулся назад, в то время, когда он сидел в позе лотоса на площади, пристроившись рядом с папой и ведя с ним беседу.
– Это было счастливейшее время в моей жизни, – просто ответил он.
– О! – Это было все, что она могла сказать в ответ.
Однако папочка оставил их наедине для того, чтобы она получила возможность заняться делом. Расспрашивая человека о нем самом, всегда можно рассчитывать на успех.
– Как все это начиналось, Тор? Я даже представления не имею, как такое происходит.
– Меня научили. Видишь ли, меня продали с торгов, и… – Торби подумал, как бы объяснить ей, кем был для него папа, и решил повременить с этим. – В общем, меня купил старый нищий.
– Купил?
– Я был рабом.
Леда почувствовала себя так, будто ступила в воду и внезапно ушла в нее с головой. Скажи Торби, что он был каннибалом, вампиром или колдуном, она была бы потрясена меньше. У нее наступило нечто вроде мысленного удушья.
– Тор, прости меня, если я была невежлива, но мы все хотим знать, как ты жил все это время. Господи, ведь прошло уже пятнадцать лет с тех пор, как ты пропал! Но если ты не хочешь об этом говорить, так и скажи. Ты был чудесным ребенком, и я так любила тебя – только, пожалуйста, не лупи меня, если я спрошу что-нибудь не то.
– Ты не веришь мне?
– А что мне остается делать? На Земле уже много столетий нет рабства.
Торби пожалел о том, что покинул «Гидру», но тут же отбросил эту мысль прочь. Служа в гвардии, он понял, что очень многие фраки во Внутренних мирах не имеют никакого понятия о рабстве.
– Ты знала меня маленьким?
– О да!
– Как же получилось, что я не помню тебя? Впрочем, я не помню ничего из тех времен, когда я еще не был… Я даже Терру не помню.
Леда улыбнулась:
– Я на три года тебя старше. Когда я видела тебя в последний раз, мне было шесть, и я все хорошо помню. Тебе было три года, поэтому ты забыл.
– Да. – Торби пришло на ум, что у него появилась возможность узнать свой возраст. – А сколько тебе сейчас?
Леда криво улыбнулась:
– Сейчас мне столько же лет, сколько и тебе, и так будет до тех пор, пока я не выйду замуж. Так и быть, Торби, если ты задашь неправильный вопрос, я тоже не стану обижаться. На Земле не принято расспрашивать женщину о ее возрасте; ты всегда должен делать вид, будто считаешь ее моложе, чем она есть.
– Вот как? – Торби задумался над столь забавным обычаем. Среди Народа женщины старались прибавить себе лет, поскольку это повышало их статус.
– Да, так. Например, твоя мать была чудесной женщиной, и я не знала ее возраста. Когда нас познакомили, ей можно было дать двадцать пять лет, а может быть, и сорок.
– Ты была знакома с моими родителями?
– О да! Дядюшка Крейтон был очаровательным мужчиной с грохочущим голосом. Он постоянно совал в мою маленькую ручку кипу долларов, чтобы я могла накупить себе конфет и воздушных шариков. – Леда нахмурилась. – Но я не могу вспомнить его лица. Глупо, правда? Впрочем, не обращай внимания, Тор. Ты можешь рассказывать мне все, что угодно. Буду рада услышать все, о чем ты не захочешь умолчать.
– Мне нечего скрывать, – ответил Торби. – Но хотя меня, видимо, похитили, я этого совсем не помню. Я совсем не помню родителей, будто у меня их совсем не было. Я был рабом, сменил несколько планет и многих хозяев, а потом попал в Джаббалпур. Там меня продали вновь, и это оказалось самым счастливым событием в моей жизни.
Светская улыбка сползла с лица Леды. Она без всякого выражения проговорила:
– Ты это вправду? Или разыгрываешь меня?
Торби охватило чувство, с древности знакомое всем путешественникам, возвращающимся из странствий.
– Если ты думаешь, что с рабством покончено… Видишь ли, Галактика чрезвычайно обширна. Я могу закатать штанину и показать тебе…
– Что показать?
– Татуировку раба. Клеймо, которое ставит работорговец на свой товар. – Торби обнажил левую ногу. – Видишь? Вот дата моего освобождения – это на саргонезском, что-то вроде санскрита, я не думаю, что ты сможешь прочесть.
Леда смотрела округлившимися глазами:
– Какой кошмар! Просто ужас!
Торби опустил штанину.
– Все зависит от хозяина. Но в любом случае ничего хорошего.
– Но почему никто с этим не борется?
Он пожал плечами:
– Это не так-то просто.
– Но… – Леда умолкла, увидев входящего отца.
– Привет, дети! Тебе нравится полет, Тор?
– Да, сэр. Пейзажи просто потрясающие.
– По сравнению с Гималаями Скалистые горы – всего лишь жалкое нагромождение камней. Но наши Тетоны действительно великолепны… кстати, вот они показались. Скоро мы прибудем. – Он указал вперед. – Видишь? Там находится Радбек.
– Это название города?
– Раньше, когда он был деревней, его именовали Джонсоновой Дырой, или как-то наподобие этого. Но я говорил не о Радбек-Сити, я имел в виду наш дом… твой дом, Радбек. Над озером виднеется башня, а за ней – Большие Тетоны. Самое потрясающее зрелище в мире. Ты – Радбек из Радбека, который около Радбека… Радбек в кубе, как говорил твой отец… Он вошел в нашу семью после женитьбы и был весьма равнодушен к этому имени. А мне нравится: оно похоже на раскат грома, и это прекрасно, что Радбек возвращается в свою обитель.

Торби блаженствовал в ванне под острыми струями душа и в горячем бассейне, стенки которого массировали его, словно тысячи пальцев; затем он нырнул в теплую воду плавательного бассейна, которая тут же стала прохладной. Здесь Торби держался с опаской, поскольку не умел плавать.
Камердинера у него тоже никогда не было. Он заметил, что в доме Радбеков немало людей, вероятно несколько десятков, не так уж много для дома таких огромных размеров, но Торби понял, что большинство из них были слугами. Это произвело на него определенное впечатление, впрочем не очень сильное: он знал, как много рабов держат в богатых домах Джаббала. Торби даже не догадывался о том, что иметь живых слуг на Терре – невероятная роскошь, большая, чем портшез на Джаббале или хлебосольство встреч. Торби лишь понял, что в его распоряжении трое слуг, присутствие которых весьма стесняло его. Торби отказался от их помощи во время купания и лишь позволил побрить себя, поскольку здесь пользовались классическими опасными лезвиями, а собственная его электробритва не работала от сети дома Радбеков. Помимо этого он лишь покорно выслушал советы, касающиеся незнакомого одеяния.
Одежда, которая ожидала Торби в гардеробе, не вполне подходила ему по размеру; старший камердинер тут же перекроил и вновь склеил ее, бормоча извинения. Он заканчивал прихорашивать Торби и взбивал на его груди жабо, когда появившийся дворецкий объявил:
– Мистер Уимсби приветствует Радбека и приглашает его в Большой зал.
Следуя за ним, Торби запоминал дорогу.
Дядя Джек, одетый в черное с красным, ожидал его вместе с Ледой, на которой было… Торби даже растерялся: цвета ее платья менялись столь причудливым образом, что их едва ли можно было определить. Но выглядела она прекрасно. Теперь ее прическа отливала всеми цветами радуги. Торби высмотрел среди ее украшений камень с Финстера и подумал, не на «Сису» ли он был привезен, – очень забавно, но, вполне возможно, сам Торби укладывал его в контейнер.
– Итак, ты здесь, мой мальчик! – весело заявил дядя Джек. – Освежился? Мы не станем тебя утомлять, это просто семейный обед.
На обеде присутствовали двенадцать человек. Он начался в Большом зале, где звучала музыка, а неслышно ступавшие по паркету слуги разносили напитки и закуски. Торби одного за другим представляли прибывших:
– Радбек из Радбека, леди Уилкс, это твоя тетя Дженнифер, она приехала из Новой Зеландии, чтобы познакомиться с тобой… Радбек из Радбеков, мистер Брудер, судья, наш главный советник. – И так далее.
Торби запоминал имена, связывая их с лицами, и думал, что все это очень похоже на семью, хотя родственные отношения тут не были столь четкими. Он затруднялся определить место каждого гостя в семейной иерархии. Торби никак не мог понять, какое из восьмидесяти с лишним известных ему родственных отношений, название которых включает слово «кузина», применимо к Леде; в конце концов он решил, что она – его двоюродная сестра, поскольку дядя Джек носил фамилию Уимсби, а не Радбек. Таким образом, Леда становилась для Торби табу в матримониальном плане – что не на шутку встревожило бы девушку, если бы она об этом узнала.
Торби понял, что является членом септа богатой семьи. Однако ему так и не сказали, каков его собственный статус, да и в статусах гостей он не разобрался. Две юные девушки одна за другой присели перед ним в реверансе. В первый раз он решил, что девушка поскользнулась, и попытался помочь ей; когда вторая сделала то же самое, он ответил приветствием, сложив вместе ладони.
Старшие женщины, по-видимому, ожидали от него почтительного отношения. Положение судьи Брудера он не смог классифицировать. Тот не был представлен как родственник – и в то же время обед был семейным. Он окинул Торби оценивающим взором и проворчал:
– Рад, что вы вернулись домой, молодой человек. Должен быть в Радбеке Радбек. Ваши каникулы доставили нам немало хлопот, не правда ли, Джон?
– Да уж, – согласился дядя Джек. – Но теперь все в порядке. Не будем торопиться. Пусть парень придет в себя.
– Конечно, конечно. Не станем сразу распахивать шлюзы.
Торби подумал: что бы это могло быть – шлюзы, – но Леда тут же подошла к нему, взяла за локоть и повела в Банкетный зал. Остальные двинулись следом. Торби усадили с одного конца стола, а дядя Джек занял место напротив. Справа от Торби расположилась тетя Дженнифер, а слева – Леда. Тетя Дженнифер засыпала юношу вопросами, тут же давая на них собственные ответы. Торби сообщил ей, что он совсем недавно покинул службу в гвардии, – похоже, она так и не смогла понять, что он не был офицером; Торби не стал ее убеждать. О Джаббалпуре он рассказывать не стал – Леда отбила у него охоту говорить об этом. Впрочем, для беседы нашлась другая тема – Торби спросил о Новой Зеландии, и в ответ получил лекцию из путеводителя.
Затем им занялась Леда, закончившая беседу с судьей Брудером; тетка Дженнифер обернулась к мужчине, сидевшему справа от нее.
Посуда, которой пользовались за столом, выглядела иногда довольно странно, особенно щипцы для бифштексов и какие-то шпильки – ими скреплялось мясо. Однако ложки были ложками, вилки – вилками; поглядывая на Леду, Торби управлялся с ними вполне сносно. Блюда подавались в полном соответствии со строгим обеденным ритуалом, но он видел, как таким же образом обслуживали бабушку. Не забыл Торби и полных колкостей и ехидства уроков Фрица, так что он чувствовал себя за столом вполне уверенно. И только в самом конце он растерялся. Старший дворецкий поставил перед ним громадный бокал и, плеснув туда жидкости, замер в почтительном ожидании. Леда прошептала:
– Пригуби, кивни и отставь.
Торби подчинился, и слуга исчез.
– Не пей, это очень крепкое, – добавила Леда. – Кстати, я попросила папу: никаких тостов.
Наконец обед завершился. Леда вновь подсказала:
– Вставай.
Торби поднялся на ноги, остальные последовали его примеру.

«Семейный обед» оказался только началом. Дядя Джек показывался лишь за столом, да и то не всегда. Он оправдывал свое отсутствие, говоря: «Кто-то должен поддерживать огонь в очаге. Дела не ждут». Как торговец, Торби прекрасно понимал, что бизнес есть бизнес, но он с нетерпением ждал долгого обстоятельного разговора с дядей Джеком. Вместо этого ему приходилось принимать участие в светских развлечениях.
Леда сочувствовала ему, но помочь ничем не могла: она и сама толком ничего не знала.
– Папочка невероятно загружен делами. Всякие там компании и прочее. Все это слишком сложно для меня. Давай поторопись: нас ждут.
Их всегда кто-нибудь ждал. Танцы, катание на лыжах – Торби нравилось ощущение скорости, но сам способ перемещения казался ему рискованным, особенно после того, как он влетел в сугроб, едва не врезавшись в дерево, – игра в карты, обеды с молодыми людьми, где Торби занимал один конец стола, а Леда усаживалась на другом, затем опять танцы, полеты в Йеллоустон, где они кормили медведей, полуночные пирушки, вечеринки в саду. Хотя поместье Радбек располагалось в Тетонских горах среди снегов, в доме был огромный тропический сад с таким прозрачным куполом, что Торби даже не догадывался о его существовании, пока Леда не заставила его коснуться крыши рукой. У Леды была масса веселых приятелей, и постепенно Торби научился болтать ни о чем. Молодые люди называли его Тор вместо Радбек, а Леду величали Бездельницей. Они обращались к Торби с фамильярным уважением и не скрывали интереса к тому, что он служил в гвардии и побывал во многих мирах, но чересчур личных вопросов не задавали. Сам же Торби, наученный горьким опытом, предпочитал не откровенничать.
В конце концов непрерывное веселье начало ему надоедать. Побывать на встрече приятно, но тот, кто привык работать, предпочитает взяться за дело.
Перелом произошел, когда он в компании десятка приятелей отправился кататься на лыжах. Когда Торби остался в одиночестве на склоне для новичков, с вершины скатился мужчина и затормозил рядом, взметнув снежный вихрь. Каждый день в поместье прилетали новые люди; вновь прибывшего звали Джоэл Делакруа.
– Привет, Тор.
– Привет, Джоэл.
– Я хотел бы с тобой поговорить. У меня есть одна идея, и я хочу обсудить ее с тобой, когда ты примешься за дела. Нельзя ли встретиться с тобой так, чтобы вокруг не крутились десяток-другой секретарш?
– Как только я примусь за дела?
– Или позже, когда тебе будет удобно. Мне необходимо поговорить с человеком, который может принимать решения, в конце концов, ведь ты же наследник. Я не хотел бы встречаться с Уимсби… даже если он и согласится принять меня. – Вид у Джоэла был озабоченный. – Мне нужно всего десять минут. Ну, скажем, пять, если я не сумею заинтересовать тебя сразу. «Слово Радбека»? Идет?
Торби попытался вникнуть в смысл сказанного. Взяться за дела? Наследник? Он осторожно ответил:
– Я не хотел бы давать никаких обещаний, Джоэл.
Делакруа пожал плечами:
– Ну что ж… и все-таки подумай над этим. Я могу доказать, что дело прибыльное.
– Подумаю, – согласился Торби и стал оглядываться в поисках Леды. Уединившись с ней, он пересказал содержание беседы с Джоэлом.
Она чуть заметно поморщилась:
– Пожалуй, ничего страшного в этом нет, ведь ты ничего не обещал. Я знаю лишь, что Джоэл – прекрасный инженер. Но лучше спроси у папочки.
– Я не об этом. Скажи, что он имел в виду, говоря «браться за дело»?
– Ну, постепенно ты возьмешь в свои руки…
– Что возьму?
– Все. Ты же Радбек из Радбека.
– Что значит «все»?
– Ну-ну… – Она обвела рукой горы, озеро и Радбек-Сити, видневшийся вдали. – Все это. Радбек. Целую массу вещей. То, что принадлежит тебе лично, например ранчо в Австралии, дом на Майорке. И дела. «Радбек ассошиэйтс» включает в себя многое – на Земле и на других планетах. Я даже не знаю, с чего начать. Но все это твое, ну, может быть, «наше», ведь здесь участвует вся семья. Но ты – Радбек из Радбека; как сказал Джоэл – наследник.
Торби глядел на нее, чувствуя, как пересыхают его губы. Облизнув их, он проговорил:
– Почему мне не сказали?
Леда расстроилась:
– Тор, дорогой, мы собирались дать тебе немножко времени. Папа не хотел беспокоить тебя.
– Да уж, – ответил Торби. – Вот теперь я забеспокоился. Самое время поговорить с дядей Джеком.
Дядя Джек вышел к обеду, но было слишком много гостей. Когда все ушли, Уимсби отвел Торби в сторону:
– Леда сказала мне, будто бы тебя что-то волнует.
– Не совсем. Я хотел бы кое-что прояснить.
– Прекрасно – я так и думал, что тебе скоро надоест праздная жизнь. Что ж, пойдем ко мне в кабинет.
Войдя в кабинет, Уимсби отпустил секретаря и спросил:
– Что тебя интересует?
– Меня интересует, – медленно проговорил Торби, – что означает «быть Радбеком из Радбека».
Уимсби развел руками:
– Все… и ничего. Ты номинальный глава дела с тех пор, как погиб твой отец… если, конечно, он погиб.
– Есть какие-то сомнения?
– Полагаю, нет. Но ты вернулся.
– Если он погиб, то кем стал я? Леда сказала, будто бы я владею всем. Что это значит?
Уимсби усмехнулся:
– Ты же знаешь девчонок. Их головы не годятся для бизнеса. Право собственности на наши предприятия распределено среди множества людей, бо́льшую часть которых составляют наши служащие. Если твои родители мертвы, к тебе переходит контрольный пакет «Радбек ассошиэйтс», которая, в свою очередь, владеет пакетами – иногда контрольными пакетами акций – в самых разных областях. Сейчас я не стану их перечислять. Я управляю компанией при помощи целого штата юристов, так как сам я ведаю практической стороной дела, и у меня нет времени беспокоиться о том, кто какой частью владеет. Кстати, ты мне напомнил… у тебя не было пока случая тратить особенно много денег, но они могут тебе понадобиться, – Уимсби выдвинул ящик и достал книжечку. – Вот тебе мегабак. Когда кончится, обращайся ко мне.
Торби перелистал книжку. Земные деньги не смущали его: сотня долларов – кредит, который он представлял себе в виде пяти буханок хлеба (трюк, которому он научился у суперкарго), тысяча кредитов – суперкредит, тысяча суперкредитов – мегабак. Столь простая система, что Народ предпочитал пересчитывать деньги разных планет через земную валюту.
Однако здесь была сотня листов по десять тысяч кредитов…
– Это и есть мое наследство?
– О нет, это лишь карманные деньги. Точнее, чеки. Ты можешь разменять их в любом магазине или банке. Знаешь, как это делать?
– Нет.
– Перед тем как сунуть в щель автомата, оставь на чувствительной пластинке отпечаток большого пальца – но не раньше. Скажешь Леде, пусть тебя научит. Если бы эта девчонка так же легко зарабатывала деньги, как тратит их, то ни мне, ни тебе не пришлось бы работать вообще. Однако, – добавил Уимсби, – уж коли мы здесь, давай-ка провернем одно маленькое дельце. – Он достал папку и вытащил из нее бумаги. – Ничего сложного, тебе нужно лишь подписать каждый документ на последней странице и поставить рядом отпечаток большого пальца; потом я позову Берта, и он все нотариально заверит. Они все уже открыты на нужной странице. Давай-ка я придержу их, чтобы листы не скручивались.
Он показал пальцем, где должна стоять подпись. Торби поколебался и, вместо того чтобы расписаться, потянул документ к себе. Но Уимсби не позволил его забрать:
– Что случилось?
– Прежде чем подписывать, я должен прочитать. – Торби вспомнил, как занудно втолковывала это ему бабушка.
Уимсби пожал плечами:
– Это обычные документы, которые для тебя приготовил судья Брудер, – и, положив документ поверх остальных, собрал их в пачку и сунул обратно в папку. – Эти бумаги содержат распоряжение мне продолжать то, что я и так делаю. Кто-то ведь должен заниматься работой.
– Зачем же моя подпись?
– Мера предосторожности.
– Не понимаю.
Уимсби вздохнул:
– Дело в том, что в бизнесе ты не разбираешься. Впрочем, никто от тебя этого и не ожидает; у тебя не было возможности учиться. Вместо тебя приходится работать мне: дело не ждет.
Он помедлил и добавил:
– Проще всего будет объяснить это так. Когда твой отец и мать отправлялись в свое второе свадебное путешествие, им пришлось назначить того, кто будет вести дела в их отсутствие. Естественно, они выбрали меня, поскольку я уже тогда вел их дела, а до того дела твоего дедушки: он умер до их отлета с Земли. Так что, пока они развлекались, компанией управлял я. Не подумай, что я жалуюсь: от такой чести не отказался бы ни один член семьи. К сожалению, твои родители не вернулись назад, и я продолжал исполнять свои обязанности.
Но теперь вернулся ты, и мы должны убедиться в том, что все в порядке. Во-первых, следует официально объявить твоих родителей умершими, причем сделать это нужно до тех пор, как ты вступишь в права наследования. Это займет немало времени. И вот перед тобой я, твой управляющий – управляющий делами всей семьи, – и ты не даешь мне никаких деловых указаний. В этих бумагах и содержатся такие указания.
Торби поскреб подбородок:
– Если я еще не вступил в права наследования, то почему вам что-то нужно от меня?
Уимсби улыбнулся:
– Я сам задаю себе этот вопрос. Однако судья Брудер считает необходимым предусмотреть все варианты. С тех пор как ты стал совершеннолетним…
– «Совершеннолетним»?
Для Торби это был новый термин; у торговцев человек считался достаточно взрослым для всего, что он был в состоянии сделать.
Уимсби принялся объяснять:
– Как только тебе исполняется восемнадцать лет, ты входишь в «законный возраст», после чего дела значительно упрощаются. Отныне в суде тебя не должен представлять опекун. У нас имеются полномочия, переданные нам твоими родителями, теперь к ним добавятся твои, и уже не важно, как долго суд будет устанавливать, мертвы твои родители или нет, и разбираться с их завещаниями. Я, судья Брудер и остальные, кто занимается делами, смогут продолжать их и дальше. Тем самым мы избегаем потери времени… которая могла бы обойтись компании во много мегабаков. Ну, теперь ты понимаешь?
– Думаю, да.
– Отлично. Давай же покончим с этим. – Уимсби начал снова открывать папку.
Бабушка всегда говорила, что, прежде чем подписывать, нужно прочесть бумаги и хорошенько все обдумать.
– Дядя Джек, я хотел бы прочесть их.
– Но ты ничего не поймешь!
– Может быть, вы и правы. – Торби взял папку. – Но я должен их изучить.
Уимсби потянул папку к себе:
– В этом нет необходимости.
На Торби накатила волна упрямства.
– Вы же говорили, что судья Брудер подготовил их для меня?
– Да.
– Поэтому я хочу взять их с собой и попытаться разобраться в них. Я – Радбек из Радбека, и я должен знать, что я делаю.
Уимсби помедлил, затем пожал плечами:
– Ну что ж, попробуй. Ты сам убедишься в том, что я продолжаю делать для тебя то, что делал и прежде.
– И все же я хотел бы знать, что я делаю.
– Ну что ж! Спокойной ночи.
Торби читал бумаги до тех пор, пока не начали слипаться глаза. Язык документов был малопонятен, но, по-видимому, в них действительно было написано то, о чем говорил дядя Джек, – инструкции Джону Уимсби продолжать рутинное управление сложной организацией. Торби заснул с головой, полной терминов типа: «полная доверенность на ведение дел», «все виды деятельности», «распоряжение всеми видами денежных средств», «подлежит отмене только при обоюдном согласии», «отказ от личного вмешательства», «полное доверие», «доверенность на голосование на всех совещаниях акционеров, как ежегодных, так и внеочередных» и так далее.
Засыпая, Торби вдруг сообразил, что так и не попросил посмотреть распоряжения, которые оставили его родители.
Ночью ему порой грезился голос бабушки: «…и все хорошенько обдумай! Если ты не понимаешь, о чем идет речь, не знаешь законов, по которым дела будут претворяться в жизнь, – не подписывай, независимо от того, какой ты мог бы получить доход. Поспешность может погубить торговца точно так же, как и лень».
Торби беспокойно ворочался в постели.

Глава 18

В поместье Радбеков почти никто не спускался к завтраку. Но завтракать в постели не входило в привычки Торби; он ел в саду в одиночестве, нежась в лучах горного солнца, в окружении тропических цветов, любуясь великолепием заснеженных склонов. Снег очаровал его – он даже представить себе не мог, что в мире могут существовать такие восхитительные вещи.
Однако в это утро Уимсби вышел в сад, едва Торби успел усесться за завтрак. Тут же появилось еще одно кресло, и слуга немедленно подал еще один прибор.
– Только кофе, – сказал Уимсби. – Доброе утро, Тор.
– Доброе утро, дядя Джек.
– Ну как, изучил документы?
– Что, сэр? Ах да. Я заснул, пока их читал.
Уимсби заулыбался:
– Верно, юридический язык действует как снотворное. Так что же, ты убедился в том, что документы содержат именно то, о чем я говорил?
– Полагаю, да.
– Ну вот и хорошо.
Уимсби отставил в сторону чашку с кофе и обратился к слуге:
– Принесите мне телефон домашней связи… Тор, вчера вечером ты просто вывел меня из себя.
– Простите, сэр.
– Тем не менее ты прав. Ты должен прочитывать все, что собираешься подписать, – эх, если бы у меня хватало на это времени! Мне приходится верить сотрудникам на слово, иначе у меня не оставалось бы времени на политику… И мне показалось, что ты должен сделать то же самое по отношению ко мне. Однако твоя осторожность весьма похвальна. – Он поднял трубку телефона. – Картер, принесите бумаги из комнаты Радбека. В сад.
Торби подумал, что Картер вряд ли отыщет их: в его покоях был сейф, но он так и не понял, как им пользоваться, и спрятал бумаги за книгами. Он начал было объяснять, но дядя Джек уже говорил:
– Есть еще кое-что, с чем ты, возможно, пожелаешь ознакомиться, – список недвижимости, которая принадлежит тебе… или будет принадлежать тебе, когда разберутся с завещанием. Это имущество не имеет отношения к бизнесу.
Торби просмотрел список в искреннем изумлении. Неужели он владеет островом под названием Питкэрн… на пятнадцати чего-то южного и ста тридцати западного – что это все такое? Купол на Марсе… Охотничьи угодья на Юконе – где он, этот Юкон, и почему там надо охотиться? Пойти на такой риск, как стрельба, можно только в открытом космосе… И что значит все остальное?
Он попытался найти знакомое ему название:
– Дядя Джек… а как же Радбек?
– Э-э-э… Так ты в нем и находишься.
– Да… но принадлежит ли он мне? Леда что-то такое говорила…
– Ну, в общем, да. Но здесь есть оговорка. Дело в том, что твой прапрадедушка решил, что поместье не может быть продано… так что в Радбеке всегда будет Радбек.
– Ясно.
– Мне думается, осмотр твоих владений мог бы доставить тебе немало удовольствия. Я уже распорядился подать аэрокар. Тебе понравился тот, на котором мы сюда прилетели?
– Что? О господи, ну конечно же! – Торби заморгал.
– Ну и чудесно. Он принадлежал твоей матери, и я оказался слишком сентиментален, чтобы отправить его на свалку. Однако в его конструкцию внесены все последние улучшения. Можешь взять с собой Леду; она знакома с большинством мест из этого списка. Возьми с собой друзей и развлекайся, сколько тебе заблагорассудится. Мы можем найти подходящего сопровождающего.
Торби отложил список в сторону:
– Может быть, я так и сделаю, дядя Джек… немного погодя. Но сейчас я хотел бы взяться за дела.
– Что?
– Сколько времени надо, чтобы стать юристом на Терре?
Лицо Уимсби прояснилось.
– Я понимаю. Овладение языком юриспруденции дается не так просто. Это займет от четырех до пяти лет.
– В самом деле?
– Тебе придется провести два или три года в Гарварде или еще в какой-нибудь хорошей бизнес-школе.
– Это действительно необходимо?
– Уверяю тебя.
– Что ж… полагаю, вы знаете об этом куда больше меня.
– Так оно и есть! По крайней мере, сейчас.
– Но неужели я не могу узнать кое-что о бизнесе до того, как начну учиться? Я же не имею ни малейшего представления о том, что это такое!
– На это уйдет уйма времени.
– И тем не менее я хочу начать учиться уже сейчас.
Уимсби начал было хмуриться, но потом заулыбался и пожал плечами:
– Тор, ты упрям, как твоя мать. Хорошо, я оборудую для тебя кабинет в нашем головном офисе в Радбек-Сити и подберу штат людей, которые помогут тебе. Но, предупреждаю тебя, это не игрушки. Не человек командует делами, а дела командуют им. Ты становишься их рабом.
– Что ж… тем не менее я должен попробовать.
– Рад это слышать.
Замигал телефон, стоявший возле чашки Уимсби. Он поднял трубку, послушал, нахмурился и произнес:
– Подожди. – Он обернулся к Торби. – Этот болван не может найти бумаги.
– Я собирался вам сказать… Я спрятал их, потому что не хотел оставлять на виду.
– Понятно. И где же они?
– Ох… Полагаю, что найти их сумею только я сам.
Уимсби сказал в трубку:
– Ладно, я разберусь, – и, передав телефон слуге, обернулся к Торби. – Так тащи их сюда, если не возражаешь.
У Торби такого желания не возникло. Он успел проглотить лишь четыре куска, и ему не понравилось, что ему выдают поручения во время еды. Радбек он или не Радбек? Или все еще вестовой у офицера?
– Я займусь этим после завтрака.
Дядя Джек с трудом скрыл раздражение. Он сказал:
– О, прошу прощения. Но если ты слишком занят, то не будешь ли так любезен сказать мне, где они все-таки лежат? У меня впереди тяжелый день, так что я хотел бы покончить с этими мелочами и взяться за работу. Если ты ничего не имеешь против.
Торби вытер губы.
– Я бы предпочел, – медленно произнес он, – не подписывать их сейчас.
– Как? Но ведь ты сам сказал, что твое любопытство удовлетворено!
– Нет, сэр. Я сказал лишь, что прочел документы. Но я не понял их. Дядя Джек, где бумаги, подписанные моими родителями?
– Что? – Уимсби быстро взглянул на юношу. – Зачем тебе?
– Хочу с ними ознакомиться.
Уимсби задумался:
– Должно быть, лежат в сейфе в Радбек-Сити.
– Отлично. Я еду туда.
Уимсби вскочил на ноги.
– Ты уж извини меня, но мне пора заняться делами, – едко произнес он. – Молодой человек, когда-нибудь вы поймете, что я сделал для вас! А сейчас, несмотря на то что вы решили отказаться от сотрудничества, я должен продолжать исполнять свои обязанности.
Он резко повернулся и ушел. Торби обиделся – он вовсе не собирался отказываться от сотрудничества… но уж если они ждали годы, то почему бы им не подождать еще немного и не дать ему шанс?
Он вытащил бумаги из тайника и позвонил Леде. Она ответила, не включая экрана:
– Тор, дорогой, чего ради ты вскочил среди ночи?
Торби стал объяснять, что он хочет узнать, где находится бизнес-офис семьи.
– Я подумал, что ты могла бы мне подсказать.
– Ты уже поговорил с папочкой?
– Он пообещал организовать для меня кабинет.
– Я не просто расскажу, я провожу тебя. Только сначала позволь девушке привести в порядок лицо и выпить стакан апельсинового сока.
Поместье было связано с конторами в Радбек-Сити скоростным подземным туннелем. Они вышли в небольшой изолированный холл, в котором сидела пожилая секретарша. Подняв глаза, она сказала:
– Здравствуйте, мисс Леда! Рада вас видеть!
– И я рада вас видеть, Агги. Пожалуйста, передайте папочке, что мы приехали.
– Да-да, сейчас. – Она вопросительно посмотрела на Торби.
– Ох, – сказала Леда. – Я совсем забыла. Это Радбек из Радбека.
Агги торопливо вскочила на ноги:
– Ой, простите! Я не знала… прошу прощения, сэр!
Дальнейшее происходило с ошеломляющей быстротой. Уже через минуту Торби очутился в кабинете, полном спокойного величия, с такой же секретаршей, которая называла юношу его двойным именем и предложила звать себя Долорес. У него сложилось впечатление, будто в стенах скрываются бесчисленные джинны, готовые выскочить по мановению ее пальца.
Леда подождала, пока он устроится, и сказала:
– Если уж ты намерен превратиться в скучного лысого бизнесмена, то я, пожалуй, пойду, – затем, поглядев на Долорес, добавила: – А может быть, ты вовсе и не собираешься скучать? Может, мне стоит остаться? – Но все же ушла.
Торби был опьянен свалившимся на него ощущением богатства и власти. Старшие служащие называли его «Радбек», младшие – «Радбек из Радбека», а совсем юные – к месту, не к месту – добавляли к имени «сэр», так что он легко различал их статус по тому, как они к нему обращались.
Хотя он не включился в дела – видеть Уимсби ему доводилось очень редко, а судья Брудер, тот и вовсе был недоступен, – однако все, в чем Торби нуждался, появлялось мгновенно. Одно слово Долорес – и рядом возникает солидный молодой человек, объясняя непонятную юридическую статью, еще слово – и появляется оператор со стереопроектором и фильмами, разъясняющими суть деятельности предприятия, где бы оно ни находилось – хоть на другой планете. Торби просматривал ленты целыми днями, но им конца не было.
Его офис столь стремительно наполнялся книгами, катушками, картами, брошюрами, слайдами, папками и плакатами, что Долорес пришлось переоборудовать смежную комнату в библиотеку. Цифры на диаграммах описывали в форме налоговых сводок деятельность предприятий столь громадных, что иначе в их делах разобраться было невозможно. Цифр было так много и они были таким сложным образом связаны, что у юноши разламывалась голова. Он начинал сомневаться в своем призвании быть финансовым магнатом. Оказывается, дело не ограничивалось тем, что ты входишь в кабинет, сопровождаемый почтительными приветствиями, и все твои пожелания выполняются без промедления. Какой смысл в занятии, от которого ты не получаешь удовольствия? Быть гвардейцем гораздо проще.
И все же ощущать свою значимость было приятно. Бо́льшую часть жизни Торби был никем, в лучшем случае он был самым младшим.
Видел бы его сейчас папа! В столь изысканной обстановке, с парикмахером, приводящим его прическу в порядок, пока он работает (Баслим подстригал ему волосы под горшок), с секретаршей, заранее угадывающей его пожелания, и десятками людей, сгорающих от желания услужить ему. Но каждый раз, когда папа являлся ему во снах, на лице его было укоризненное выражение; Торби начинал думать, что же он сделал не так, и вновь окунался с головой в море цифр.
Картина постепенно прояснялась. Главным предприятием было «Радбек энд ассошиэйтс, лимитед». Насколько мог понять Торби, сама эта фирма ничего не производила. Она была учреждена в форме частного инвестиционного треста и лишь владела всем остальным. Бо́льшая часть имущества, которое перешло бы к Торби после установления факта гибели его родителей, представляла собой долю собственности в этой компании. Он не владел ею целиком; узнав, что обоим его родителям принадлежало лишь восемнадцать процентов из многих тысяч акций, Торби почувствовал себя едва ли не нищим.
Потом он выяснил, что такое «голосующие акции» и «неголосующие»; ему принадлежало восемнадцать сороковых частей всех голосующих, остаток распределялся среди родственников и посторонних.
«Радбек энд ассошиэйтс» владела акциями других компаний, и это только запутывало картину. «Галактические предприятия», «Галактическая вексельная корпорация», «Галактический транспорт», «Межзвездный металл», «Налоги трех планет» (на самом деле это предприятие орудовало на двадцати семи планетах), «Гавермейерские лаборатории» (которые занимались всем, от барж и пекарен до исследовательских станций) – список был бесконечным. Казалось, все эти корпорации, тресты, картели и банки переплетаются, словно спагетти. Торби выяснил, что ему принадлежит (через его родителей) пай в компании «Хонас бразерс», причем владение осуществлялось посредством цепочки из шести компаний: 18 % от 31 % от 43 % от 19 % от 44 % от 27 % – в итоге доля получалась столь микроскопическая, что он сбился со счета. Однако его родители владели напрямую семью процентами акций той же «Хонас бразерс», так что выходило, что косвенный пай в одну двадцатую процента давал право осуществлять контроль деятельности компании, но приносил незначительный доход, а прямые семь процентов приносили в сто сорок раз больше, но не давали права контроля.
Для Торби стало откровением то обстоятельство, что управление и владение связаны между собой очень слабо; до сих пор он считал, что «владеть» и «управлять» – суть одно и то же. Если вы, например, владеете чашей для подаяний или форменной курткой, то вы, разумеется, вправе ими распоряжаться!
Слияния, разделы и поглощения корпораций и компаний смущали его и вызывали чувство протеста. Все это было так же сложно, как боевой компьютер, но при этом лишено холодной компьютерной логики. Торби пытался вычерчивать схемы, но все впустую. Владение каждым объектом порождало хитроумное сплетение обычных и привилегированных акций, облигаций ранних и поздних выпусков, ценных бумаг со странными наименованиями и непонятными функциями; порой одна компания напрямую владела частью другой, а оставшейся частью владела через третью компанию, две компании могли владеть отчасти друг другом, либо компания владела частью самой себя, словно змея, вцепившаяся себе в хвост. Во всем этом не прослеживалось смысла.
Это не было «бизнесом» – в том значении, какое вкладывал в это слово Народ: купить, продать, получить прибыль. Такой «бизнес» напоминал глупую игру, ведущуюся по диким правилам.
Но Торби беспокоило не только это. До сих пор он не знал, что Радбеки занимаются строительством космических кораблей. «Галактические предприятия» контролировали «Галактический транспорт», одно из многочисленных подразделений которого выпускало звездолеты. Поначалу Торби ощутил прилив гордости, но потом в его душе поселилась смутная тревога: что-то такое говорил полковник Брисби… и папа вроде бы подтвердил… «крупнейшая» или, может быть, «одна из крупнейших» земных верфей была связана с работорговлей.
Он пытался уговорить себя, что думать так глупо, – этот роскошный офис был настолько далек от грязного бизнеса работорговли, насколько это было возможно. Но как-то ночью, уже засыпая, он буквально подскочил на кровати от мысли, пронизанной черной иронией: а вдруг один из невольничьих кораблей, в вонючем трюме которого он валялся, мог в тот момент быть собственностью паршивого забитого раба, каким он был тогда?
Это был кошмарный сон, и Торби прогнал прочь страшную мысль, которая тем не менее лишила его всякого удовольствия от работы.
Как-то вечером он изучал длинный меморандум из юридического отдела, так сказать, краткий сводный перечень интересов «Радбек энд ассошиэйтс», и вдруг поймал себя на мысли, что зашел в тупик. Складывалось впечатление, будто писавший намеренно затушевывает смысл. Казалось, что текст написан на древнекитайском языке, да что там – еще хуже! Ведь тот же саргонезский включал в себя немало китайских слов.
Торби отпустил Долорес и сел, уронив голову на руки. Почему, ну почему он не остался в гвардии? Там он был бы счастлив, в том мире все было ему понятно.
Потом он встал и сделал то, что так долго откладывал: позвонил по видеофону своей бабушке и дедушке. Он уже давно намеревался съездить к ним, но первым делом хотел разобраться со своими обязанностями.

Конечно, они обрадовались его звонку!
– Поторопись, сынок, мы будем ждать!
Затем был чудесный полет над прериями и могучей Миссисипи (которая казалась с высоты тоненьким ручейком), над белесыми пятнышками городов и ферм. Аэрокар приземлился в сонном университетском городке Вэлли-Вью, где тротуары были по-старинному неподвижны и само время, казалось, остановило свой ход. Дом стариков, заметно выделявшийся в городке, казался таким тихим и уютным по сравнению с пустынными громадными холлами Радбека.
Но отдохнуть во время визита не удалось. На обед были приглашены гости – ректор колледжа и деканы факультетов, а после обеда явились и другие. Некоторые из них называли Торби Радбеком из Радбека, другие неуверенно обращались к нему «мистер Радбек», третьи, ошибочно полагая, что магнатам свойственна фамильярность, говорили по-свойски «Радбек». Бабушка суетилась вокруг, счастливая, насколько только может быть счастлива хозяйка дома, а дедушка был, как всегда, подтянут и во всеуслышание называл Торби «сынок».
Торби изо всех сил старался не подвести их. Вскоре он понял, что его слова не имеют значения, для людей важен сам факт разговора с Радбеком.
И лишь следующим вечером, который бабушка – с явной неохотой – сделала чисто семейным, Торби смог поговорить со стариками. Ему был нужен совет.
Поначалу они принялись расспрашивать друг друга. Торби узнал, что его отец, женившись на единственной дочери дедушки Радбека, предпочел взять ее фамилию.
– Это можно понять, – объяснял Бредли. – Радбеку нужен Радбек. Марта была наследницей, но Крейтон должен был председательствовать на собраниях, конференциях и обедах, даваемых по этим случаям. Я надеялся, что мой сын пойдет по моим стопам и посвятит себя музе истории. Но когда он женился, то что мне оставалось, кроме как радоваться за него?
Родители Торби и он сам стали жертвой стремления отца сделаться самым-самым Радбеком из Радбека: он хотел лично осмотреть как можно больше колоний своей экономической империи.
– Твой отец всегда отличался добросовестностью, и, когда дедушка Радбек скончался, до того как Крейтон закончил свое, так сказать, ученичество, он оставил во главе компании Джона Уимсби. Я полагаю, ты знаешь, что Джон – второй муж младшей сестры твоей другой бабушки, Арии, а Леда, разумеется, его дочь от первого брака.
– Нет, я не знал об этом.
Торби перевел эти сведения на язык семейных отношений «Сису»… и с удивлением понял, что Леда принадлежит к другой ветви, – если, конечно, на Земле обращали внимание на такие вещи, что было сомнительно. И дядя Джек вовсе не был «дядей», а… ну как это сказать по-английски?
– Джон был секретарем и доверенным лицом твоего другого дедушки, и он был идеальным выбором; он знал дела лучше, чем кто бы то ни было, не считая самого дедушки Радбека. Когда мы пришли в себя после потрясения, вызванного вашим трагическим исчезновением, мы поняли, что жизнь должна продолжаться и что Джон способен справляться с делами так успешно, как если бы он сам был Радбеком.
– Он просто замечательный! – прощебетала бабушка.
– Да, верно. Я должен сказать тебе, что после женитьбы Крейтона мы с бабушкой стали жить гораздо лучше. Зарплата в колледже совсем не такая, какой она должна быть. Крейтон и Марта были весьма щедры. После того как наш сын исчез, у нас с бабушкой могли появиться трудности, если бы Джон не сказал, что нам не о чем беспокоиться. Он внимательно следил, чтобы наше благосостояние оставалось на прежнем уровне.
– И даже выросло! – с воодушевлением прибавила бабушка Бредли.
– Да, да. Вся семья – мы считаем себя частью семьи Радбек, хотя продолжаем с гордостью носить нашу собственную фамилию, – так вот, вся семья совершенно удовлетворена тем, как Джон ведет дела.
Однако Торби интересовали вовсе не достоинства «дяди Джека».
– Вы упоминали, что мы стартовали с Акки, направляясь к дальним звездам, но так и не прибыли туда? Странно, ведь это так далеко от Джаббала.
– Я думаю, ты прав. В колледже есть только малый галактический атлас, и я должен признать: действительно, очень трудно представить, что дюйм на карте оборачивается многими световыми годами в пространстве.
– В данном случае – ста семьюдесятью световыми годами.
– Давай-ка подсчитаем, сколько это в милях?
– Это столь же бессмысленно, как измерять в микронах длину дивана, на котором вы сидите.
– Ну-ну, сынок. Не будь таким педантом.
– Что вы, дедушка! Я лишь размышлял о том, как далеко отстоит место, где нас взяли в плен, от той точки, где меня в последний раз продали.
– Я уже один раз слышал от тебя слово «продали». Ты должен понимать, что этот термин неточен. Ведь на самом деле крепостное право, практикуемое на Саргоне, не является рабовладением. Оно идет от древнеиндийской системы гильдий или «каст» – стабильной социальной системы, подразумевающей взаимные обязательства верхов и низов. Ты не должен называть эту систему «рабством».
– Я не знаю другого слова для перевода саргонезского выражения.
– Я мог бы предложить несколько, хотя и не знаю саргонезского. Видишь ли, этот язык мало где изучают. Но, дорогой Тор, ты ведь не изучал человеческую историю и культуру, так что положись на мой авторитет в области, в которой я считаюсь специалистом.
– Ну что ж… – Торби ощутил замешательство. – Я не очень хорошо знаю английский Системы, и я не знаком с историей… ведь этой истории очень много.
– Верно. Я первый с этим соглашусь.
– Но я не могу перевести лучше – меня продали, и я был рабом!
– Ну-ну, сынок.
– Не спорь с дедушкой, дорогой, будь умницей.
Торби умолк. Он уже упоминал о том, что несколько лет был нищим, и бабушка пришла в ужас от такого бесчестья, хотя прямо об этом не говорила. И он обнаружил, что, хотя дедушка и знает об очень многих вещах, когда дело касалось вещей, которые Торби видел своими глазами, он рассуждал с обычной своей уверенностью, не будучи никогда прав. Он с грустью подумал, что это происходит от осознания взрослыми своего превосходства над младшими и что с этим ничего не поделаешь. Он слушал рассуждения дедушки об истории Девяти миров. Бредли категорически не соглашался со взглядами, бытовавшими на Саргоне, но, в общем-то, его точка зрения была близка к тому, чему учил Торби Баслим, – за исключением рабства. Он обрадовался, когда разговор вновь вернулся к организации дела Радбеков. Торби заговорил о своих затруднениях.
– Рим не в один день строился, Торби.
– Мне кажется, я никогда не смогу научиться! Я уже подумывал о возвращении в гвардию.
Дедушка нахмурился:
– Это было бы неразумно.
– Почему, сэр?
– Если ты не чувствуешь призвания к бизнесу, найдутся другие не менее почетные занятия.
– Считаете, что служба в гвардии к ним не относится?
– Мм… мы с твоей бабушкой относим себя к пацифистам философского толка. Нельзя отрицать, что покушению на человеческую жизнь нет морального оправдания.
– Никогда! – подтвердила бабушка.
Торби подумал, что бы сейчас сказал папа? Черт возьми, он знал, что ради освобождения рабов Баслим готов был крушить все направо и налево!
– А что бы вы сделали, если бы на вас шел пират?
– Кто?
– Пират. Представьте, что у вас на хвосте висит пират и приближается с каждой секундой.
– Думаю, следует убегать. Оставаться и вступать в драку аморально. Видишь ли, Тор, насилием ничего нельзя добиться.
– Но вы не можете бежать: у пирата более мощные двигатели. Выход один: ты или он.
– В таком случае следует сдаться; это лишает смысла его намерения… как доказал бессмертный Ганди.
Торби глубоко вздохнул:
– Дедушка, простите меня, но его намерения вовсе не лишаются смысла. Вам приходится драться. Рейдеры захватывают рабов. Больше всего я горжусь тем, что мне удалось сжечь один из них.
– «Сжечь один из них»?
– Я накрыл его самонаводящейся ракетой. Разнес корабль в клочья.
Бабушка ахнула. Повисла тишина. Наконец дедушка сухо сказал:
– Тор, боюсь, ты подвергся дурному влиянию. Вероятно, ты в этом не виноват. Но у тебя масса неверных представлений как о фактах, так и об их оценке. А теперь прислушайся к логике. Если ты «сжег» его, то откуда тебе знать, что он был намерен – как ты это говоришь? – «брать рабов». Что бы он с ними делал? Ничего.
Торби продолжал молчать. Очень важно, с какого края площади ты смотришь на мир… если у тебя нет статуса, тебя никто не будет слушать. Это правило действует везде.
– Давай-ка не будем больше говорить на эту тему, – продолжал дедушка Бредли. – Что же касается всего остального, то я дам тебе тот совет, который хотел дать твоему отцу: если ты не чувствуешь призвания к делу, то даже не пытайся им заниматься. Но сбежать в гвардию, словно мальчишка, начитавшийся романтических книжек… нет, сынок! Однако тебе еще долго не придется ломать голову, ведь Уимсби – очень способный управляющий; тебе не придется принимать никаких решений. – Дедушка поднялся на ноги. – Насколько я мог понять из бесед с Джоном, он не прочь нести свою ношу еще немного… а если это потребуется, то и больше того. А теперь пойдем спать. Завтра рано вставать.
Наутро Торби уехал, провожаемый вежливыми заверениями, что их дом – его дом, и в конце концов юноша стал подозревать, что именно так оно и есть. Проведя ночь без сна, он принял решение и с ним явился в Радбек-Сити. Он хотел жить, видя вокруг себя переборки и палубы корабля. Он хотел вернуться к тому делу, которому служил папа; быть миллиардером – не его удел.
Сначала нужно сделать вот что. Добраться до бумаг, подписанных его родителями, сравнить их с теми, которые были приготовлены для него, – ведь отец, вероятно, хорошо знал, что нужно делать, – затем подписать их, чтобы дядя Джек мог спокойно продолжать работу после того, как Торби покинет планету. Дедушка был прав: Джон Уимсби прекрасно разбирается в делах, которых он, Торби, совершенно не понимает. Он должен быть благодарен дяде Джеку. Перед тем как проститься, надо будет его поблагодарить. А затем – покинуть Терру и вернуться к людям, с которыми он говорит на одном языке.
Войдя в свой офис, он тут же связался с кабинетом дяди Джека, но того не было в городе. Торби решил написать ему записку, выдержанную в самых вежливых выражениях, – о да! надо попрощаться с Ледой.
Он позвонил в юридический отдел и попросил разыскать документы, оставленные его родителями, и прислать их к нему в кабинет.
Вместо документов появился судья Брудер.
– Радбек, зачем вам документы, которые вы затребовали из сейфа?
– Я хотел бы взглянуть на них, – объяснил Торби.
– Брать бумаги из сейфа могут только руководящие работники компании.
– А кто же я?
– Боюсь, что вы всего лишь мальчишка, который плохо представляет себе, что происходит вокруг. Со временем вы будете допущены к руководству фирмой, но сейчас вы всего лишь гость, пытающийся разобраться в делах своих родителей.
Торби проглотил эту пилюлю: как бы ни звучали слова судьи, в них была доля истины.
– Я собирался проконсультироваться об этом с вами. А как продвигается дело об установлении факта смерти моих родителей?
– Торопитесь похоронить их?
– Разумеется, нет. Но дядя Джек сказал, что без этого не обойтись. Так как же обстоят дела?
Брудер фыркнул:
– Никак. И все из-за вашего упрямства.
– То есть?
– Молодой человек, неужели вы думаете, что служащие компании начнут процесс, который может принести неисчислимые убытки, если вы не сделали необходимых шагов, чтобы предотвратить их? Разбирательство с завещаниями может затянуться на годы, в течение которых дела будут стоять на месте… только потому, что вы отказываетесь подписать документы, подготовленные мной много недель назад.
– Хотите сказать, что, пока я не подпишу их, ничто не сдвинется с места?
– Совершенно верно.
– Не понимаю. Допустим, я умер – или вообще не появился на свет. Неужели дела останавливаются каждый раз, когда умирает Радбек?
– Мм… В общем, нет. С разрешения суда дела ведутся своим чередом. Но вы-то теперь здесь! И нам приходится с этим считаться. Так вот, мое терпение иссякает. Похоже, вы думаете, что, прочтя несколько балансовых отчетов, вы начали разбираться в бизнесе. Ничего подобного! Например, вы убеждены, что имеете право потребовать документы, врученные Джону Уимсби лично, документы, которые даже не являются собственностью компании. И если вы сейчас попытаетесь лично возглавить фирму – если, конечно, мы поддержим ваше требование признать смерть ваших родителей, – то, насколько я могу судить, нас ожидают многочисленные неприятности, пока вы ищете свой баланс. Мы не можем себе этого позволить. Компания не может себе этого позволить. Радбек не может себе этого позволить. Так что я хотел бы, чтобы бумаги были подписаны сегодня же, и без всяких проволочек! Вам ясно?
Торби набычился:
– Я не стану подписывать.
– Что значит «не стану»?
– Я не подпишу ни единой бумаги до тех пор, пока не буду твердо знать, что она означает. Тем более, что я не видел документов, оставленных моими родителями.
– Мы еще посмотрим!
– Я буду стоять на своем до тех пор, пока не разберусь, что здесь происходит!

Глава 19

Торби обнаружил, что разобраться будет непросто. Дела шли как прежде, но что-то изменилось. У него появились смутные подозрения, что та помощь, которой он пользовался, изучая бизнес, подавалась не самым лучшим образом. Он начал тонуть в потоке непонятных цифр, не имевших отношения к делу, и в неясных «заключениях» и «анализах», которые ничего не анализировали. Но он знал так мало, что подозрения возникли далеко не сразу.
Они перешли в уверенность с того дня, когда он бросил вызов судье Брудеру. Долорес трудилась, как всегда, не покладая рук, и все окружающие по-прежнему рьяно бросались ему на помощь, но обильный приток информации стал иссякать, пока наконец не прервался вовсе. Перед Торби извинялись, приводя массу причин, по которым было совершенно невозможно найти то, что он просил. То «обзор еще не готов», то «человек, который за это отвечает, сейчас в отъезде», то «эти данные хранятся в сейфе, но в конторе нет ни одного служащего, имеющего к ним доступ». К дяде Джеку и судье Брудеру пробиться стало невозможно, а их помощники демонстрировали вежливую беспомощность. Дядю Джека нельзя было поймать даже в поместье. Леда каждый раз сообщала юноше, что «папочка отбыл в деловую поездку».
В собственном офисе Торби начали происходить странные вещи. Хотя библиотека была устроена Долорес, она сама не могла ничего найти и даже припомнить, где находятся бумаги, размещенные в библиотеке на хранение. Наконец Торби потерял терпение и накричал на нее.
Она восприняла все его упреки с олимпийским спокойствием:
– Прошу прощения, сэр. Я стараюсь изо всех сил.
Торби смягчился. Он достаточно насмотрелся на портовых грузчиков и отлично чувствовал, когда люди начинали «тянуть волынку». Но стоящее перед ним несчастное создание было тут ни при чем; он зря набросился на нее. Торби примирительно сказал:
– Извините меня, Долорес. Возьмите выходной.
– О нет, сэр, я не могу.
– Кто вам это сказал? Отправляйтесь домой.
– Я бы не хотела…
– Что ж, дело ваше. Во всяком случае, прилягте на диванчик в дамской комнате – в общем, отдохните. Это приказ. Увидимся завтра.
Встревоженная, Долорес ушла. Торби уселся за свой девственно-чистый стол с отключенным терминалом и задумался.
Ему нужно было побыть в одиночестве, позабыв на время о потоке цифр и прочей информации. Ему нужно было переварить полученные данные. Немного погодя Торби стал прикидывать, что же ему удалось раскопать.
Итак, дядя Джек и судья Брудер изолировали его за отказ подписать доверенности.
Далее. Он может быть «Радбеком из Радбека», но до тех пор, пока его родителей не признают погибшими, дела будет вершить дядя Джек.
Далее. Судья Брудер недвусмысленно намекнул ему, что до тех пор, пока Торби не признает свою некомпетентность и не подпишет доверенности, никаких шагов в этом направлении не будет предпринято.
Далее. Он так и не узнал, какие распоряжения оставили его родители. Он пытался этого добиться – и потерпел неудачу.
И последнее. Оказывается, «владеть» и «управлять» – совершенно разные вещи. Дядя Джек управляет всем тем, чем владеет Торби; сам же Уимсби владеет лишь одной, для формальности, акцией, что позволяет ему возглавлять совет директоров. Леде принадлежит куда больший кусок, поскольку она – член семьи Радбек, но, вероятно, дядя Джек контролирует и ее долю тоже. Сама Леда в дела не вмешивается.
Вывод…
Какой же отсюда следует вывод? Может быть, дядя Джек занимается какими-то махинациями и боится допустить Торби к своим секретам? Не похоже. Дядя Джек получает столь солидные оклады и премии, что только законченный сквалыга захотел бы иметь еще больше денег – денег как средств к существованию. Счета родителей, похоже, в полном порядке и уже принесли весьма солидный доход. Мегабак, который ему выдал дядя Джек, вряд ли сколь-нибудь подорвал его благосостояние. Еще одна статья расходов – содержание дедушки и бабушки Бредли плюс незначительные расходы на семью и содержание поместья – ничего серьезного, какая-нибудь пара мегабаков.
Вывод: дядя Джек был боссом, ему нравится быть боссом и он хочет оставаться боссом так долго, как это будет возможно.
Статус… Уимсби занимает высокое положение и будет стремиться его сохранить. Торби подумал, что он наконец понял дядю Джека. Уимсби говорил Торби о том, что на его плечи возложена очень тяжелая ноша; он взвалил ее на себя потому, что ему нравилось быть боссом, – точно так же капитаны и старшие помощники вольных торговцев трудятся в поте лица, несмотря на то что все остальные члены семьи получают равную с ними долю. Дядя Джек здесь – «старший помощник», и он не намерен передавать свой статус человеку, который втрое моложе его и (скажем честно) совершенно не разбирается в деле, понимать которое просто обязан, находясь на этом посту.
Осознав это, Торби почувствовал, что лучше всего было бы подписать эти доверенности для дяди Джека, который своим трудом заслужил это место, тогда как Торби всего лишь его унаследовал. Вероятно, дядя Джек был жестоко разочарован, когда Торби вернулся живым; судьба нанесла ему тяжелый удар.
Так пусть все остается ему! Уладить дела – и прочь отсюда, назад, в гвардию.
Однако Торби отнюдь не был готов сложить оружие перед судьей Брудером. В жизни его достаточно пинали, и естественной реакцией Торби стало сопротивление любой власти, которую он не признавал; этот рефлекс выжгли в его душе плетью. Он сам не отдавал себе в этом отчета и лишь понимал, что надо проявить упорство. Торби чувствовал, что папа дал бы ему именно такой совет.
Подумав о папе, Торби вспомнил кое-что еще. Не замешаны ли Радбеки, хотя бы и косвенно, в работорговле? Он понял, зачем папа заставлял его продолжать борьбу: он не мог уйти, пока не узнает все подробности и не положит конец этой мерзейшей ситуации, если она существует. Но как это выяснить? Он был Радбек из Радбека, но при этом его опутали тысячами нитей, как парня из папиной сказки… «Гулливер и его звездолет»… вот как она называлась.
Итак, папа докладывал в корпус «Икс» о том, что крупные кораблестроители каким-то образом связаны с правительством Саргона и пиратами-работорговцами. Пиратам крайне необходимы корабли. Корабли… На прошлой неделе Торби читал книгу, в ней рассказывалось о каждом звездолете, выпущенном «Галактическим транспортом», – от номера 0001 до самых последних. Юноша отправился в библиотеку. Хм… толстая красная книга, а не магнитная лента.
Она исчезла, как и многие другие вещи в последнее время. Однако, интересуясь кораблями, Торби успел вызубрить ее наизусть почти целиком. Он принялся набрасывать заметки.
Большинство звездолетов несли службу внутри Гегемонии, некоторые принадлежали Радбекам, некоторые – другим компаниям. Торби с удовольствием подумал о том, что многие из них были приобретены торговцами. Однако были корабли, зарегистрированные на имя владельцев, которых он не мог определить… А ведь Торби казалось, что он знает, хотя бы по названиям, все компании, занятые законной межзвездной торговлей в пределах Гегемонии, и уж во всяком случае, он смог бы припомнить любой клан вольных торговцев.
Но, сидя за столом, даже с книгой в руках, сделать определенные выводы было невозможно. Может быть, здесь, на Терре, в этом вообще не разобраться. Может быть, дядя Джек и судья Брудер даже не подозревают о том, что за их спинами творятся грязные дела.
Торби включил галактический атлас, установленный по его настоянию в кабинете. Атлас охватывал только исследованную часть Галактики, но, несмотря на это, масштаб был чрезвычайно мелок.
Торби взялся за ручки управления. Для начала он высветил зеленым Девять миров. Затем добавил желтого, отметив им опасные места, которых избегали торговцы. Зажег две планеты, между которыми был захвачен корабль его родителей, и подобным же образом обозначил все пропавшие суда Народа, относительно которых он знал направление последнего прыжка.
Результатом стало созвездие из разноцветных огоньков, расположенных весьма близко друг к другу – в масштабе межзвездных расстояний, конечно, – в том же секторе, где находились Девять миров. Торби вгляделся в эту картину и присвистнул. Папа знал, о чем говорил, но без такого наглядного изображения трудно было представить ситуацию целиком.
Юноша вспомнил о линиях регулярных рейсов и заправочных станциях, установленных в том районе «Галактическим транспортом»… затем высветил оранжевым цветом офисы банков «Галактической вексельной корпорации», размещенные по соседству.
И принялся сосредоточенно изучать полученную схему.
Это еще нельзя было считать неопровержимым доказательством, но с какой целью в том секторе они развили такую бурную деятельность?
Он должен это выяснить.

Глава 20

Торби увидел, что Леда приказала накрыть стол в саду. Они сидели вдвоем, и снег покрывал искусственный небосвод сверкающим куполом. Свечи, цветы, струнное трио и сама Леда делали картину восхитительной, но она не радовала глаз Торби, хотя девушка ему нравилась, а сад был его любимым уголком в Радбек-Холле. Они уже почти кончили есть, когда Леда сказала:
– Я бы не пожалела доллара, чтобы узнать, о чем ты думаешь.
Торби виновато потупился:
– Да так… ни о чем.
– Должно быть, это «ничто» очень тебя тревожит.
– Ну… да.
– Ты не хочешь рассказать об этом Леде?
Торби прикрыл глаза. Дочь Уимсби была последним из людей, с кем он захотел бы откровенничать. Его беспокойство было вызвано раздумьями о том, что ему придется делать, если вдруг вскроется, что семья Радбек замешана в делах работорговцев.
– Мне кажется, бизнес не мое призвание.
– Отчего же? Папочка говорит, что твоя голова потрясающе воспринимает цифры.
Торби фыркнул:
– Тогда почему он не… – и тут же умолк.
– Что он «не»?
– Ну…
Черт возьми, должен же он поговорить с кем-нибудь… с кем-то, кто ему посочувствует – или прикрикнет на него в случае необходимости. Как папа. Или Фриц. Или полковник Брисби. Вокруг Торби постоянно вертелись люди, но он чувствовал себя совершенно одиноким. Казалось, только Леда старается быть с ним дружелюбной.
– Леда, какую часть того, что я тебе рассказываю, ты передаешь отцу?
К его удивлению, девушка покраснела:
– Зачем ты так говоришь, Тор?
– Ну, вы же очень близки с ним.
Она внезапно поднялась с места:
– Если ты позавтракал, то давай прогуляемся.
Торби поднялся из-за стола, и они побрели по дорожкам сада, наблюдая снегопад, прислушиваясь к завыванию ветра над куполом. Леда привела его в укромный, далекий от дома уголок, скрытый кустами, и присела на валун.
– Отличное место для разговора с глазу на глаз.
– Здесь?
– Когда в саду установили подслушивающие устройства, я отыскала местечко, где могла целоваться, не опасаясь папочкиных соглядатаев.
Торби удивился:
– Ты что, серьезно?
– Разве ты не понимаешь, что тебя записывают везде, кроме горнолыжных склонов?
– Я даже не думал… И мне это не нравится.
– А кому это может понравиться? Но это обычная мера предосторожности, ведь речь идет о такой важной персоне, как Радбек. И ты не должен ругать за это папочку. Мне пришлось потратить несколько кредитов, чтобы узнать, что сад прослушивается далеко не так тщательно, как ему кажется. И если тебе есть что сказать и ты не хочешь, чтобы тебя подслушал папочка, то говори сейчас. Он об этом никогда не узнает. Обещаю тебе.
Торби помедлил, внимательно осматриваясь вокруг. Он решил, что если где-нибудь поблизости установлен микрофон, то он должен быть замаскирован под цветок… что было вполне возможно.
– Пожалуй, стоит подождать до лыжной прогулки.
– Расслабься, дорогой. Если ты мне доверяешь, то уж поверь, что это место вполне безопасно.
– Ну ладно. – Торби заговорил, выплескивая накопившееся в его душе раздражение… Он поделился подозрениями в том, что дядя Джек ставит ему палки в колеса, чтобы не отдавать власть. Леда слушала его с серьезным видом. – Ну вот. Скажешь, что я сумасшедший?
– Тор, – произнесла она, – ты не догадываешься, что папочка меня тебе подсовывает?
– Что?
– Не понимаю, как ты этого до сих пор не заметил. Только если ты совершенно… Наверное, так оно и есть. Но это чистая правда. Это один из тех браков по расчету, который все окружающие восприняли бы «на ура» – все, кроме тех двоих, кто имеет к нему самое прямое отношение.
Услышав столь удивительное утверждение, Торби разом забыл о своих тревогах:
– Ты хочешь сказать, что… ну, что ты… – Он окончательно смутился и замолчал.
– О господи, дорогой ты мой! Если бы я собиралась так поступить, разве стала бы я говорить об этом с тобой? Признаюсь: перед тем как ты появился здесь, я обещала папочке обдумать такую возможность. Однако ты не обращал на меня внимания, а я слишком горда, чтобы проявлять в таких условиях настойчивость, даже если от этого зависело бы процветание Радбеков. Так что там насчет доверенностей, которые оставили Марта и Крейтон и которые папочка не желает тебе показывать?
– Да, мне их не показывают, а я не собираюсь подписывать документы, пока их не увижу.
– А если покажут, ты подпишешь?
– Ну… может быть, и подпишу. Но я хотел бы знать, какие распоряжения оставили мои родители.
– Не понимаю, почему папочка отказывается выполнить столь естественное пожелание. Разве что… – Леда нахмурилась.
– Разве «что»?
– Как насчет твоей доли? Тебе ее передали?
– Какой доли?
– Да твоей же! Ты знаешь, какой долей владею я. Когда я родилась, Радбек передал ее мне – я имею в виду твоего дедушку. Вероятно, тебе предназначалось примерно вдвое больше, поскольку ты должен был стать настоящим Радбеком.
– У меня ничего нет.
Леда мрачно кивнула:
– Вот одна из причин, почему папочка и судья не желают показывать тебе документы. Наши личные доли ни от кого не зависят, они только наши, и по достижении совершеннолетия мы можем делать с ними все, что нам заблагорассудится. Твои родители голосовали твоими акциями, так же как папочка до сих пор голосует моими. Однако сейчас никакие доверенности в отношении твоих акций, которые были подписаны в прошлом, не имеют законной силы. Ты можешь потребовать свою долю, и им придется либо выполнить твое пожелание, либо пристрелить тебя. – Леда покачала головой. – Нет, конечно, убивать тебя не станут. В общем-то, мой отец во многих отношениях совсем не плохой человек.
– Я и не считал его плохим.
– Я не люблю его, но восхищаюсь им. Но если разобраться, я – Радбек, а он – нет. Глупо, не правда ли? В сущности, в нас, Радбеках, ничего особенного нет; мы лишь скуповатые, прижимистые крестьяне. Но и меня кое-что беспокоит. Помнишь Джоэла Делакруа?
– Тот самый парень, который хотел поговорить со мной наедине?
– Верно. Так вот, он больше здесь не работает.
– И что же?
– Разве ты не знал, что Джоэл был восходящей звездой в инженерном отделе «Галактических»? Официально объявлено, что Джоэл нашел себе другое место. Он сам говорит, что его уволили за попытку переговорить с тобой за их спиной. – Леда нахмурилась. – И я не знала, чему верить. Теперь я верю Джоэлу. Так что же ты собираешься делать, Тор, – поднять лапки кверху или доказать, что ты в самом деле Радбек из Радбека?
Торби пожевал губу:
– Я бы хотел вернуться в гвардию и выкинуть из головы всю эту суету. Мне всегда хотелось узнать, что это такое – быть богатым. И вот я стал им и понял, что это – сплошная головная боль.
– Так ты все бросаешь? – В ее голосе промелькнуло презрение.
– Я этого не говорил. Я намерен остаться и выяснить, что же тут происходит. Не знаю только, с чего начать. Ты считаешь, что я должен грохнуть кулаком по столу дяди Джека и потребовать свою долю акций?
– Мм… только чтобы рядом стоял адвокат.
– Тут и так полно юристов!
– Поэтому тебе не обойтись без адвоката. Чтобы снять с судьи Брудера скальп, надо найти классного специалиста.
– Где же его искать?
– Господи, я ни разу не обращалась к адвокатам. Но поискать можно. А теперь давай-ка побродим и поболтаем, чтобы не вызывать подозрений.

Торби провел утомительное утро, изучая статьи законов, касающихся деятельности корпораций. Сразу после ланча ему позвонила Леда:
– Тор, ты не хочешь прокатиться со мной на лыжах? Ветер стих, и снег – то, что надо. – Она многозначительно посмотрела ему в глаза.
– Ну…
– Да собирайся же!
Торби собрался. Они молчали до тех пор, пока не отошли достаточно далеко от дома. Тогда Леда заговорила:
– Человек, который тебе нужен, – это Джеймс Дж. Гарш из Нью-Вашингтона.
– Я так и думал, что ты позвонила мне только из-за этого. Ты действительно собираешься кататься? Я бы хотел сию минуту вернуться в кабинет и связаться с ним.
– Ну ты даешь! – Леда печально покачала головой. – Тор, мне, наверно, придется выйти за тебя замуж только для того, чтобы стать тебе матерью. Итак, ты возвращаешься домой и звонишь адвокату, который не состоит на службе у Радбеков, адвокату с высочайшей репутацией. Как ты думаешь, что произойдет потом?
– Что же?
– Скорее всего, ты проснешься в тихом местечке в окружении мускулистых нянек. Я провела бессонную ночь и теперь уверена, что они играют всерьез. Поэтому мне пришлось выбирать. Мне хотелось бы, чтобы папочка продолжал вести дела, но если он затеял грязную игру, то я на твоей стороне.
– Спасибо, Леда.
– Он говорит «спасибо»! Тор, я сделаю это ради Радбека. Но давай ближе к делу. Ты не можешь просто так полететь в Нью-Вашингтон, чтобы встретиться с адвокатом. Насколько я знаю судью Брудера, он уже принял всевозможные меры на такой случай. Однако ты мог бы отправиться осматривать свои владения… и начать со своего дома в Нью-Вашингтоне.
– Хитро придумано.
– Я сама поражаюсь своей хитрости. Если хочешь, чтобы все прошло гладко, ты пригласишь с собой меня – папочка велел помочь тебе осмотреться.
– Ну конечно, Леда. Если тебя не затруднит.
– Пусть это тебя не беспокоит. Мы и в самом деле осмотрим некоторые достопримечательности, в Департаменте Северной Америки например. Меня беспокоит одно: как нам ускользнуть от охраны?
– Охраны?
– Без охраны не путешествует ни один человек, занимающий такое высокое положение, как Радбек. Иначе тебя замучают репортеры и сумасшедшие.
– Мне кажется, – медленно произнес Торби, – что тут ты не права. Я ездил к бабушке и дедушке, и со мной не было никаких охранников.
– Они умеют не мозолить глаза. Готова спорить, что во время твоего визита к старикам в доме находилось не меньше двух телохранителей. Видишь того одинокого лыжника? Готова поклясться, что он катается вовсе не ради удовольствия. Так что нам нужно придумать способ оторваться от них на то время, пока ты беседуешь с Гаршем. Но не беспокойся; я что-нибудь придумаю.

Торби с интересом осматривал великую столицу, но ему не терпелось приступить к делу, ради которого они сюда приехали. Леда с трудом сдерживала его прыть:
– Первым делом – достопримечательности. Мы должны вести себя естественно.
Дом по сравнению с поместьем казался более чем скромным – двадцать комнат, и только две из них большие. Он содержался в таком виде, будто хозяева покинули его лишь накануне. Двоих слуг он узнал – они работали и в поместье. К услугам наших путешественников был автомобиль с шофером и дворецким в ливрее Радбеков. Казалось, шофер заранее знает, куда их нужно везти. Они ехали под зимним субтропическим солнцем, и Леда показывала посольства и консульства различных планет. Когда они проезжали мимо величественного здания штаб-квартиры гвардии Гегемонии, Торби велел притормозить и едва не свернул себе шею, разглядывая его.
Леда спросила:
– Твоя альма-матер? – И прошептала: – Смотри внимательно. Здание напротив главного входа – именно то место, куда тебе нужно попасть.
Около копии Мемориала Линкольна они вышли из машины, поднялись по ступеням, и их охватило чувство, знакомое миллионам людей, когда-либо смотревших на этот гигантский монумент. Торби внезапно подумал, что статуя очень похожа на папу – не буквально, но что-то такое в ней было. Его глаза затуманили слезы.
Леда прошептала:
– Здесь я всегда чувствую волнение, словно в церкви. Ты знаешь, кем он был? Линкольн – основатель Америки. Древняя история – она потрясает.
– Он сделал кое-что еще.
– Что же?
– Освободил рабов.
– О! – Она серьезно посмотрела ему в глаза. – Это так много значит для тебя?
– Очень много.
Торби хотел было рассказать Леде о главной причине, побудившей его броситься в драку: ведь они были одни, и это место наверняка не прослушивалось. Но не смог. Юноша знал, что папа не возражал бы, но он обещал полковнику Брисби.
Торби с трудом разбирал надписи на стенах; эти буквы и грамматика были в ходу еще до того, как английский стал английским Системы. Леда потянула его за рукав и прошептала:
– Пойдем. Я не могу долго оставаться здесь… Иначе я начну плакать.
Они отошли на цыпочках.
Леда объявила, что ей хочется посмотреть шоу в «Млечном Пути». Они вышли из машины, велев шоферу вернуться за ними через три часа десять минут. За билет в двойную ложу Торби пришлось заплатить спекулянту бешеные деньги.
– Ну вот! – воскликнула девушка, как только они заняли свои места. – Полдела сделано. Дворецкий, конечно, выпрыгнет из машины, как только она завернет за угол, но от шофера мы на некоторое время освободились: поблизости нет ни одной стоянки. И все же дворецкий будет торчать рядом, если он дорожит своим местом. Полагаю, в эту самую минуту он как раз покупает билет. А может быть, он уже здесь. Не оглядывайся.
Они поднялись по эскалатору.
– Это даст нам выигрыш в несколько секунд. Он не сможет последовать за нами, пока мы не скроемся из виду. А теперь слушай. Люди, сидящие на наших местах, уйдут, когда мы покажем билеты. Только я собираюсь заплатить одному из них, чтобы он оставался на месте. Надеюсь, это будет мужчина, потому что нашему опекуну потребуется лишь несколько минут, чтобы определить, где мы находимся… несколько секунд, если он уже успел узнать номер нашей ложи. Когда он найдет нашу ложу, он увидит, что я сижу там с мужчиной. В темноте он не разглядит его лица, но меня узнает, так как я специально надела платье, которое светится в темноте. Этим он удовлетворится. Ты покинешь здание через любой выход, кроме главного; возможно, там будет дежурить шофер. Постарайся вернуться к выходу за несколько минут до того, как подадут машину. Если не успеваешь, бери такси и езжай домой. А я стану громко жаловаться, что тебе не понравилось шоу и ты ушел.
Торби решил, что корпус «Икс» много потерял, не завербовав Леду в свои ряды.
– А вдруг они сообщат, что потеряли мой след?
– Найдя нас, они будут так счастливы, что даже пикнуть не посмеют. Вот мы и пришли – давай действуй. Увидимся!
Торби вышел из здания через боковой выход, заблудился, обратился к полицейскому и наконец отыскал здание, стоявшее напротив штаб-квартиры гвардии. Просмотрев список, он выяснил, что кабинет Гарша находится на тридцать четвертом этаже, и уже через пару минут Торби стоял перед секретаршей, губы которой, казалось, были способны произносить только одно слово: «нет».
Она холодно сообщила юноше, что советник принимает только по предварительной записи. Не желает ли он изложить свое дело кому-нибудь из помощников советника?
– Имя, будьте любезны!
Торби огляделся. Приемная была переполнена людьми. Секретарша щелкнула переключателем.
– Говорите! – потребовала она. – Я включила систему против подслушивания.
– Пожалуйста, передайте мистеру Гаршу, что с ним хотел бы встретиться Радбек из Радбека.
Торби показалось, что она собирается приказать ему не нести чепухи. Но она торопливо встала и куда-то ушла.
Скоро она вернулась и тихо произнесла:
– Советник может выделить вам пять минут. Пройдите сюда, сэр.
Кабинет Джеймса Гарша являл собой разительный контраст всему зданию и приемной, да и сам его владелец был похож на неприбранную постель. Он носил брюки, а не трико, и над ремнем нависал солидный живот. Сегодня адвокат явно не брился, и его седая щетина была под стать лохматым остаткам волос, окружавшим плешь. Он даже не приподнялся с кресла.
– Радбек?
– Да, сэр. Мистер Джеймс Дж. Гарш?
– Он самый. Покажите документы. Кажется, я видел вас в выпуске новостей, но не могу припомнить когда.
Торби протянул ему идентификационную карточку. Гарш изучил общегражданский документ, а затем и более редкое и трудноподделываемое удостоверение «Радбек энд ассошиэйтс» и протянул их обратно.
– Садитесь. Чем могу быть полезен?
– Мне нужен совет… и помощь.
– Именно этим товаром я и торгую. Но у вас есть Брудер и целая толпа юристов. Чем я, именно я могу быть полезен?
– Э-э-э… Это останется между нами?
– «Конфиденциально», сынок. Мы говорим: «конфиденциально». Юриста не спрашивают о таких вещах: он либо честен, либо нет. Что касается меня, то я честен наполовину. Тебе придется рискнуть.
– Ну… в общем, это длинная история.
– Так изложи ее покороче. Говори. Я слушаю.
– Вы согласитесь меня представлять?
– Говори. Я слушаю, – повторил Гарш. – Может быть, я засну. Сегодня я чувствую себя не лучшим образом. Впрочем, со мной всегда так.
– Ну ладно. – Торби приступил к рассказу.
Гарш слушал, прикрыв глаза и сцепив пальцы на животе.
– Вот и все, – закончил наконец Торби, – за исключением того, что я очень хочу разобраться во всем этом, чтобы вернуться в гвардию.
Гарш впервые проявил интерес к его словам:
– Радбек из Радбека? В гвардию? Не говори глупостей, сынок.
– На самом деле я не «Радбек из Радбека». Я рядовой гвардеец и попал во все это по независящим от меня обстоятельствам.
– Я знаю эту часть твоей истории; авторы слезливых статеек уже давно ее мусолят. У каждого из нас возникают обстоятельства, которые от нас не зависят. Дело в том, что человек не может покинуть свою работу, особенно если это действительно его  работа.
– Это не моя работа, – упрямо заявил Торби.
– Хватит пустых слов. Для начала мы добьемся признания твоих родителей умершими. Затем потребуем представить их завещания и доверенности. Если противник начнет тянуть волынку, мы получим судебное предписание. И даже могущественный Радбек не устоит перед простой бумажкой «явитесь в суд или будете арестованы за неуважение». – Гарш покусал ноготь. – Может пройти некоторое время, прежде чем будут установлены имущественные права и определено твое положение. Суд может дать полномочия тебе, либо тому, кто упомянут в завещании, либо вообще кому-нибудь третьему, но только не Уимсби и не Брудеру, если все, что ты рассказал, – правда. На такое не решились бы даже судьи, которых Брудер держит в кармане; это было бы уже слишком, и всякий судья знает, что такое решение будет отменено.
– Но что я могу сделать, если они даже не начнут процесса по установлению факта смерти моих родителей?
– А кто сказал, что ты должен их ждать? Ты заинтересованная сторона, а они недотягивают даже до статуса amicus curiae. Я что-то такое слышал, что они наемные служащие, имеющие по одной, чисто номинальной, акции на брата. Ты – номер первый, самое что ни на есть заинтересованное лицо. Так действуй же! А как насчет других родственников? Двоюродные братья? Сестры?
– Двоюродных нет. А о других ближайших родственниках я ничего не знаю. Впрочем, у меня есть дедушка и бабушка Бредли.
– Я и не думал, что они еще живы. Они не станут совать тебе палки в колеса?
Торби хотел было сказать «нет», но передумал:
– Не знаю.
– Ближе к делу станет ясно. Другие родственники… впрочем, о них мы сможем узнать, только когда заглянем в завещание, на что, вероятно, потребуется решение суда. Кстати, есть ли у тебя возражения против дачи показаний под гипнозом? Под воздействием химических препаратов? Против детектора лжи?
– Нет. А что?
– Ты самый важный свидетель смерти родителей, их длительное отсутствие не является решающим доказательством.
– Даже если их нет очень долго?
– Смотря по обстоятельствам. Временной промежуток лишь одно из обстоятельств, которые рассматривает суд, в законах об этом ничего не сказано. Когда-то считалось, что достаточно семи лет, но теперь эта статья отменена. Нынче на вещи смотрят шире.
– С чего начнем?
– У тебя есть деньги? Или их от тебя прячут? Я дорого стою. Обычно я беру плату за каждый вдох и выдох.
– Ну… у меня есть мегабак… и еще несколько тысяч. Около восьми.
– Хм… я еще не сказал, что берусь за твое дело. А ты не задумывался над тем, что твоей жизни может угрожать опасность?
– Нет, никогда.
– Сынок, ради денег люди делают странные вещи. Но ради власти над деньгами они творят еще более ужасные вещи. Всякий, кто живет рядом с миллиардом кредитов, подвергает себя опасности. Это ничуть не лучше, чем держать дома гремучую змею. На твоем месте, почувствовав недомогание, я сам бы подобрал себе врача. Я с опаской входил бы в двери и сторонился открытых окон. – Он задумался. – Поместье Радбек сейчас не самое лучшее место для тебя; не искушай их. Кстати, здесь тебе бывать не следует. Ты уже вступил в Дипломатический клуб?
– Нет, сэр.
– Вступи немедленно. Все будут удивлены, если ты этого не сделаешь. Я туда частенько заглядываю. В районе шести часов. У меня там нечто вроде отдельного кабинета. Номер двадцать-одиннадцать.
– Двадцать-одиннадцать?
– Я все еще не сказал, что берусь за дело. Ты не думал над тем, что мне делать, если я его проиграю?
– Что? Нет, сэр.
– Что за город ты упоминал? Джаббалпур? Вот туда-то мне тогда и придется переехать. – Гарш внезапно улыбнулся. – Но у меня что-то боевое настроение, а, Радбек? Брудер… Что ты там говорил про мегабак?
Торби вытащил книжку чековых сертификатов и передал ее адвокату. Просмотрев, Гарш спрятал ее в ящик стола:
– Пока не станем получать по ним деньги: они наверняка следят за твоими тратами. Имей в виду: дело обойдется гораздо дороже. До свидания. Увидимся через пару дней.
Торби ушел в прекрасном настроении. До сих пор ему ни разу не доводилось видеть такого меркантильного, хищного и корыстного старика – он напомнил Торби покрытых шрамами профессиональных грабителей, шнырявших вокруг Нового амфитеатра.
Выйдя на улицу, Торби увидел штаб-квартиру гвардии. Еще раз окинув здание взглядом, он быстро нырнул в плотный поток автомобилей и, перебежав улицу, поднялся по ступенькам.

Глава 21

В огромном холле Торби увидел ряды расположенных по периметру кабинок. Протолкавшись сквозь толпу, он вошел в одну из них. Приятный женский голос сказал:
– Наберите на клавиатуре вашу фамилию. Номера отдела и кабинета сообщите устно в микрофон. Дождитесь, пока не загорится свет, и изложите свое дело. Напоминаем вам, что рабочий день окончен и вас примут только в случае чрезвычайной ситуации.
Торби набрал на машине «Торби Баслим», а затем сказал: «Корпус Икс».
Он ждал. Записанный на пленку голос повторил:
– Назовите в микрофон ваше имя, отдел и номер…
Внезапно динамик умолк. Мужской голос сказал:
– Повторите еще раз.
– Корпус «Икс».
– По какому делу?
– Лучше посмотрите в своих досье, кто я такой.
Наконец послышался другой женский голос:
– Следуйте за световым указателем на потолке. Не теряйте его из виду.
Торби поднимался по эскалаторам, спускался в туннели и наконец вошел в дверь без таблички, где его встретил мужчина в гражданском. Он провел Торби еще через две двери. В результате он оказался лицом к лицу еще с одним мужчиной в штатском. Тот поднялся и сказал:
– Радбек из Радбека? Я – генерал Смит.
– Если можно, Торби Баслим, а не Радбек.
– Важно не имя, а личность. Я тоже не Смит, но сойдет и так. Полагаю, у вас есть документы?
Торби вновь полез за карточкой:
– У вас, наверное, есть мои отпечатки пальцев.
– Сейчас их доставят. Вы не против оставить их еще раз?
Пока Торби отпечатывал «пальчики», на столе генерала появилась дактилоскопическая карточка. Сунув изображения в компаратор, Смит, казалось, тут же о них забыл, но, пока на приборе не вспыхнула зеленая лампочка, он обменивался с юношей лишь вежливыми фразами.
– Ну ладно, Торби Баслим… Радбек. Чем могу быть тебе полезен?
– Скорее – чем я могу быть полезен вам?
– Вот как?
– Я пришел сюда по двум причинам, – заявил Торби. – Во-первых, думаю, мне есть что добавить к последнему донесению полковника Баслима. Вы знаете, о ком я говорю?
– Я был с ним знаком и очень его уважал. Продолжай.
– Во-вторых, я хочу вернуться в гвардию и поступить в корпус «Икс». – Торби не мог припомнить, когда он принял это решение, но оно было твердо – не только носить форму папы, но продолжать его дело. Его работу.
Смит приподнял брови:
– Даже так? Радбек из Радбека?
– С этим я сейчас разбираюсь. – Торби в двух словах объяснил, что сейчас он должен вступить во владение имуществом своих родителей и организовать его работу. – А потом я свободен. Я понимаю, что говорить о корпусе «Икс» слишком дерзко для стрелка третьего класса – ох нет, меня же разжаловали за драку, – для рядового гвардейца, но, думаю, я знаю достаточно, чтобы быть полезен. У меня есть друзья среди Народа… среди вольных торговцев, я хотел сказать. Я знаю несколько языков. Знаком с условиями жизни в Девяти мирах. Я побывал в разных местах, это, конечно, не так много, и я не астронавигатор, но успел полетать. К тому же я видел, как работал пап… полковник Баслим, и думаю, что смог бы делать нечто подобное.
– Чтобы работать успешно, ты должен быть влюблен в это дело. Зачастую нам приходится делать неприятные вещи… какие уважающий себя человек делать не станет, если только не считает их абсолютно необходимыми.
– Но я уже делал это! Я был рабом. Вы знали об этом? Может быть, мне поможет то, что я знаю, каково это – быть рабом.
– Возможно. Хотя из-за этого ты можешь поддаться эмоциям. К тому же мы занимаемся не только маршрутами работорговли. Мы не можем обещать новичку, что дадим ему какую-то конкретную работу. Ему приходится делать то, что прикажут. Мы выжимаем из людей все до последней капли. В нашем корпусе очень высокий уровень потерь.
– Я буду делать все, что мне прикажут. Так получилось, что больше всего меня интересует работорговля. Большинство людей на Земле, похоже, даже не знают о том, что она существует.
– Большей части из того, с чем мы имеем дело, для общества вовсе не существует. Можно ли ожидать от людей, которые окружают тебя на улицах, что они воспримут всерьез невероятные рассказы о далеких мирах? Не забывай: лишь менее одного процента населения хотя бы раз в жизни покидает свои родные планеты.
– Думаю, вы правы. Во всяком случае, убедить их трудно.
– Но это отнюдь не самое сложное в нашей работе. Терранская Гегемония – по сути своей не империя, это свободная конфедерация планет, связанная неким руководством. И между тем, что могла бы  сделать гвардия, и тем, что ей позволено , лежит глубокая пропасть. Если ты пришел к нам, надеясь, что уже в течение своей жизни увидишь конец рабства, то выкинь это из головы. По самым оптимистичным оценкам, на это уйдет не менее двух столетий. А к тому времени рабство объявится на планетах, которые сейчас еще не открыты. Такую проблему раз и навсегда не решишь. Это очень долгий процесс.
– Я лишь хочу узнать: могу ли я принести пользу?
– Не знаю. И дело вовсе не в том, что, по твоим словам, ты был просто рядовым. У нас в корпусе очень много людей такого ранга. Корпус «Икс» – это идея, а не табельное расписание. Меня не беспокоит проблема поиска работы для Торби Баслима; для него всегда нашлось бы дело, он может хотя бы переводить… Но Радбек из Радбека… М-да, это уже сложнее.
– Я же сказал, что собираюсь покончить с этим!
– Ну что ж, давай подождем, пока это свершится. Ты сам сказал, что не готов вступить в корпус прямо сегодня. А что насчет второй причины твоего появления? Ты хотел чем-то дополнить донесение полковника Баслима?
Торби замялся:
– Сэр, поковник Брисби, мой командир, сказал, будто па… полковник Баслим выявил связи между работорговцами и нашими крупными судоверфями.
– Он так и сказал?
– Да, сэр. Загляните в донесение Баслима.
– В этом нет нужды. Продолжай.
– Ну… Ведь он говорил о Радбеках? О «Галактическом транспорте»?
Смит задумался:
– Почему ты спрашиваешь у меня, замешана ли твоя компания в работорговле? Это ты должен нам рассказать.
Торби нахмурился:
– У вас найдется галактический атлас?
– В зале, дальше по коридору.
– Можно им воспользоваться?
– Почему бы и нет?
Генерал провел его через отдельный коридор в конференц-зал, в котором был установлен стереоэкран, поблескивающий созвездиями. Такого большого атласа Торби еще не видел.
Управление было достаточно сложным, и Торби долго выяснял назначение рычагов пульта. Затем он принялся за работу. Его лицо исказилось от напряжения. Он высвечивал разноцветными огнями звезды, воссоздавая ту картинку, которую прежде построил на атласе в своем кабинете. Он ничего не объяснял, и генерал молча следил за его работой. Наконец Торби сделал шаг назад:
– Это все, что я знаю.
– Ты кое-что упустил. – Генерал добавил несколько желтых и несколько красных огоньков, затем неторопливо обозначил еще дюжину пропавших кораблей. – Но воспроизвести все это по памяти – это здорово, и ты замечательно умеешь суммировать данные. Я вижу, ты не забыл про корабль своих родителей. Наверно, личный интерес помогает. – Генерал отошел назад. – Итак, Баслим, ты задал вопрос. Готов ли ты на него ответить?
– Полагаю, «Галактический транспорт» увяз в этом по уши! Не все, конечно, но руководители в этом замешаны. Поставка кораблей. Ремонт и топливо. Может быть, финансирование.
– Мм…
– А как иначе все это объяснить?
– А ты понимаешь, что они скажут, если ты обвинишь их в торговле рабами?
– Не в самой торговле. Думаю, напрямую они не участвуют.
– Но связаны с ней. Сначала они заявят, что и слыхом не слыхали о какой-то там работорговле и что все это бред сумасшедшего. Потом они заявят, что лишь торгуют кораблями, а разве продавец скобяной лавки отвечает за то, что купленным у него ножом муж зарезал жену?
– Аналогия неверна.
– Они не согласятся с тобой. Они заявят, что не нарушали никаких законов, и даже если допустить, что где-то существует рабство, то как они могут нести ответственность за действия людей, которые творят зло за много световых лет отсюда? Тут они отчасти правы: нелепо ожидать от людей того, чего они сами делать не желают. Потом найдется какой-нибудь лощеный тип, который отважится заявить, что-де рабство, когда оно еще существовало, не было таким уж злом, так как большинство населения были бы счастливы избавиться от ответственности, возлагаемой на свободного человека. И добавит, что, мол, если они не станут продавать корабли, этим займется кто-то другой – таковы уж законы бизнеса.
Торби подумал о сотнях безымянных маленьких Торби, скорчившихся в темноте и плачущих от страха, боли и одиночества в вонючих трюмах кораблей работорговцев – кораблей, которые, возможно, принадлежат ему.
– Один удар хлыста выбил бы дурь из его башки!
– Это уж точно. Но на Земле отменены телесные наказания. Иногда я думаю – не рановато ли? – Генерал взглянул на экран. – Я запишу эту схему. Тут есть некоторые аспекты, о которых мы еще не думали. Спасибо, что пришел к нам. Если появятся еще идеи, добро пожаловать.
Торби понял, что его просьба о зачислении в корпус не воспринята всерьез.
– Генерал Смит… я мог бы сделать кое-что еще.
– А именно?
– До того как вступить в корпус… если вы меня возьмете, конечно… или после – я не знаю, как у вас это делается… Я, Радбек из Радбека, мог бы посетить на своем собственном корабле те самые места – красные, наши. Может быть, босс сумел бы докопаться до таких вещей, которые недоступны секретному агенту.
– Возможно. Но ты, вероятно, знаешь, что твой отец уже пытался однажды совершить инспекционный полет. И знаешь, чем это кончилось. – Смит поскреб подбородок. – Кстати, мы так и не смогли разобраться с этим. Пока ты не вернулся, мы считали исчезновение обычным несчастным случаем. Яхта с тремя пассажирами, экипажем из восьми человек, без груза на борту не очень-то заманчивая добыча для пиратов, которые чаще всего прекрасно знают, что они делают.
Торби был поражен:
– Так вы думаете, что…
– Я ничего не думаю. Но хозяева, желающие разузнать о делишках своих служащих, которыми те занимаются в нерабочее время и в отдаленных местах, частенько обжигают пальчики. А твой отец явно что-то подозревал.
– Насчет работорговли?
– Не стану гадать. Он стал проверять лично. Тот самый район. А теперь мне нужно идти. Приходи ко мне еще… или позвони, и к тебе придет кто-нибудь из наших.
– Генерал Смит… Скажите, могу ли я обсуждать наш разговор с другими людьми? И что именно я могу обсуждать?
– Что? Да все, что угодно. Если только не будешь примешивать сюда корпус и гвардию. Но известные тебе факты… – Смит пожал плечами. – Кто тебе поверит? Однако имей в виду: обсуждая свои подозрения с деловыми партнерами, ты рискуешь вызвать у людей неприязнь к себе лично… и это чувство иногда будет искренним. Что же касается остальных… Даже не знаю.

Торби вернулся так поздно, что Леда уже начала терять самообладание, сгорая от любопытства. Однако ей пришлось скрывать свое нетерпение – не только из боязни быть подслушанной, но также из-за пожилой тетки, которая завернула к ним засвидетельствовать свое почтение Радбеку из Радбека, да так и осталась на ночь. И только на следующий день, осматривая в музее Пятого мая реликвии ацтеков, они смогли поговорить.
Торби поведал ей о своем разговоре с Гаршем, а потом решился пойти еще дальше:
– Вчера я сделал попытку вернуться в гвардию.
– Тор!
– Не беспокойся, я не бросаю это дело. Но у меня есть важная причина. Гвардия – единственная организация, пытающаяся положить конец работорговле. Но как раз поэтому я не могу вступить в нее сейчас. – Он рассказал о своих подозрениях относительно связи Радбеков с работорговлей.
Леда побледнела:
– Тор, это самая кошмарная идея, какую я когда-либо слышала. И я не могу в это поверить.
– Я был бы рад узнать, что это неправда. Но как бы то ни было, кто-то ведь строит им корабли и ремонтирует их! Работорговцы – не инженеры, они – паразиты.
– Я пока еще с трудом верю в то, что рабство вообще существует.
Торби пожал плечами:
– Десять плеток убедили бы любого.
– Тор! Ты хочешь сказать, что тебя секли плетьми?!
– Точно не помню. Но у меня вся спина в шрамах.
По пути домой Леда не проронила ни слова.

Торби еще раз встретился с Гаршем, потом они с Ледой отправились на Юкон в обществе старой тетки, которая не желала оставить их в покое. Гарш принес на подпись Торби кое-какие документы и сказал:
– Первый шаг должен быть сделан в Радбеке, ведь там официальная резиденция твоих родителей. И второе: я покопался в старых газетных подшивках…
– И что же?
– Твой дедушка действительно отписал тебе солидную долю. Эта история наделала много шуму, когда ты родился. В биржевых бюллетенях перечислены номера всех акций до единой. Так что этим мы тоже их крепко прижмем – одновременно с иском. Не хочу отделять одно от другого.
– Вам лучше знать.
– Но я не советую тебе возвращаться в Радбек до тех пор, пока все не будет улажено. Вот мои координаты. Если придется, ты сможешь даже позвонить мне по телефону. Но было бы гораздо лучше, если бы ты предоставил мне возможность связываться с тобой.
Торби обдумал несколько вариантов, не забывая о том, что он постоянно находится в окружении телохранителей.
– Может быть, вы… или какой-нибудь молодой человек сможет позвонить моей кузине и передать кодированное сообщение? Ей постоянно звонят разные люди, чаще всего – молодые. Она тут же сообщит мне, и я отыщу безопасное место, откуда смогу позвонить вам.
– Неплохая мысль. Он спросит, знает ли она, сколько дней осталось на рождественские покупки. Ну все, увидимся в суде. – Гарш улыбнулся. – Ну и потеха же будет! И обойдется тебе очень, очень дорого. До свидания.

Глава 22

– Хорошо отдохнул? – Дядя Джек ухмылялся ему в лицо. – Ну и погонялись же мы за тобой. Не стоило этого делать, мой мальчик!
Торби хотелось ударить его. Телохранители, впихнув юношу в комнату, отпустили его руки, но стянули ему запястья веревкой.
Дядя Джек перестал улыбаться и взглянул на судью Брудера.
– Тор, ты так и не смог понять, как много мы с судьей сделали для твоих отца и дедушки. Естественно, мы знали, как следует поступать. Но ты доставил нам немало неприятностей, и сейчас мы покажем тебе, как следует обращаться с маленькими детьми, которые не ценят добра. Мы хорошенько проучим тебя. Готовы, судья?
Брудер кровожадно оскалился и вытащил из-за спины хлыст.
– Привяжите-ка его к лавке!

Торби проснулся в холодном поту. Боже, ну и кошмар! Он оглядел тесный гостиничный номер и попытался вспомнить, где теперь находится. Уже несколько дней Торби ежедневно переезжал с места на место, иногда – на другой конец планеты. Он уже достаточно освоился с нравами и обычаями Земли, чтобы не привлекать к себе внимания, и даже купил себе поддельные документы, не уступавшие по качеству настоящим. Это оказалось не так уж трудно: Торби быстро выяснил, что подпольный бизнес везде живет по одним и тем же законам.
Наконец он вспомнил: он находится в Южной Америке.
Прозвенел будильник. Полночь – пора уматывать отсюда. Юноша оделся и, бросив взгляд на свой багаж, решил оставить его. Спустившись по черной лестнице, он вышел из отеля через заднюю дверь.

Тетке Лиззи не нравился холодный климат Юкона, но она терпела. В конце концов кто-то позвонил Леде и напомнил, что на рождественские покупки осталось лишь несколько дней, и тогда они уехали. Торби ухитрился позвонить лишь из Ураниум-Сити. С экрана улыбался Гарш.
– Увидимся в окружном суде графства Радбек, четвертое отделение, в девять пятьдесят девять утра четвертого января. А теперь исчезни и замети следы.
В Сан-Франциско Леда в присутствии тетки Лиззи закатила Торби скандал. Она хотела ехать в Ниццу, Торби настаивал на Австралии. Наконец он гневно заявил:
– Забирай аэрокар, я поеду один!
Он выбежал вон и купил себе билет до Большого Сиднея.
Он проделал старый как мир трюк с туалетной комнатой, на метро перебрался на другую сторону залива и, убедившись в том, что избавился от своего телохранителя, пересчитал деньги, которые Леда сунула ему тайком во время их прилюдной ссоры. Оказалось чуть больше двухсот тысяч кредитов. Там была еще записка с извинениями: Леда не смогла собрать больше, так как деньги потребовались неожиданно.
Сидя в южноамериканском порту, Торби подсчитал, сколько у него осталось наличности, и решил, что потратил совсем неплохо – и время, и деньги. Куда только девалось и то и другое!
В Радбек-Сити его чуть не растерзали репортеры; все вокруг буквально кишело ими. Протолкавшись сквозь толпу, он вошел в здание суда и плюхнулся на скамью рядом с Гаршем в девять пятьдесят восемь. Старик кивнул:
– Сиди здесь. Сейчас выйдет Хиззонер.
Появился судья, и секретарь провозгласил древнюю формулу:
– …Приблизьтесь, и вас выслушают!
Гарш проворчал:
– Этот судья у Брудера на поводке.
– Тогда что мы здесь делаем?
– Ты платишь мне, чтобы беспокоился я. Любой судья хорош, когда он знает, что за ним внимательно наблюдают. Оглянись.
Торби осмотрелся. Помещение забито представителями прессы, так что простым гражданам даже стоять было негде.
– Я неплохо потрудился, поверь мне. – Гарш ткнул пальцем в первые ряды. – Вон тот носатый толстяк – посланник Проксимы. А старый мошенник рядом с ним – председатель Комитета по законности. А вон тот… – Гарш умолк.
Дядю Джека Торби не увидел, но судья Брудер восседал за другим столом, не глядя на юношу. Леда тоже не появлялась, и Торби остро почувствовал одиночество. Покончив со вступительными формальностями, Гарш уселся и прошептал:
– Юная леди велела передать, что она желает тебе удачи.
Торби принял участие только в даче показаний, и то после многих отводов, контротводов и предупреждений суда. Произнося формулу присяги, он заметил в первом ряду отставного председателя Верховного суда Гегемонии, который как-то раз обедал в Радбеке. Что происходило потом, Торби не помнил, потому что давал показания в глубоком трансе, окруженный гипнотерапевтами.
Несмотря на то что каждый пункт обсасывался до бесконечности, лишь однажды слушания едва не приобрели драматический характер. Суд принял возражение Брудера, выдержанное в таком тоне, что по рядам прокатился возмущенный ропот и кто-то даже застучал ногами. Судья побагровел:
– К порядку! Иначе судебный пристав очистит зал!
Началось рассмотрение вопроса об удалении публики из зала, сопровождавшееся протестом репортеров. Однако передние ряды сидели неподвижно, не сводя глаз с судьи. Высокий посланник Веганской лиги наклонился к своему секретарю и что-то ему прошептал; тот зашелестел клавишами стенографической машинки.
Судья прочистил горло:
– Пока не прекратится беспорядок… суд не потерпит неуважительного отношения…
Торби не без удивления выслушал его заключительную реплику:
– …Из чего следует вывод, что Крейтон Бредли-Радбек и Марта Бредли-Радбек погибли одновременно в результате катастрофы и отныне считаются умершими. Да упокоятся их души в мире. И пусть будет сделана соответствующая запись. – Судья ударил по столу своим молотком. – Если имеются завещания и если здесь присутствуют опекуны или душеприказчики, то пусть они подойдут ко мне!
О собственных акциях Торби даже не упоминалось. Он расписался в получении сертификатов в комнате судьи. Ни Уимсби, ни Брудер при этом не присутствовали.
Когда они с Гаршем выходили из зала, юноша глубоко вздохнул:
– Мне даже не верится, что мы наконец победили.
Гарш усмехнулся:
– Не обманывай себя. Мы лишь выиграли по очкам первый раунд. Дальнейшее обойдется куда дороже.
На лице Торби появилось глубокое разочарование. Их окружили охранники Радбека и принялись расталкивать толпу.

Гарш оказался прав. Брудер и Уимсби крепко сидели на своих местах, управляли «Радбек энд ассошиэйтс» и сдаваться не собирались. Торби так и не увидел доверенностей, выданных его родителями. В сущности, он лишь хотел убедиться в том, что, как он подозревал, единственное различие между теми бумагами и документами, подготовленными судьей Брудером, состояло в словах «подлежит отмене» и «подлежит отмене только по обоюдной договоренности».
Однако, как только суд потребовал предоставить доверенности, Брудер заявил, что они были уничтожены при очистке архивов от ненужных бумаг. За оскорбление суда его приговорили к десяти дням заключения, но исполнение приговора было отсрочено, и на этом все кончилось.
Но хотя Уимсби и лишился контроля над акциями Крейтона и Марты Радбек, не получил их и Торби; они были изъяты из обращения вплоть до утверждения завещаний. А тем временем Уимсби и Брудер продолжали распоряжаться «Радбек энд ассошиэйтс», пользуясь поддержкой большинства директоров. Торби не имел права даже появляться в офисе компании, не говоря уж о его бывшем кабинете.
Уимсби покинул поместье Радбек, и ему выслали его личные вещи. В апартаменты дяди Джека Торби вселил Гарша, и старик частенько оставался там ночевать: у них была масса работы.
Как-то раз Гарш сказал Торби, что уже возбуждено девяносто семь дел, касающиеся его имущества; некоторые – против Торби, некоторые – в его пользу. Часть дел отложена, но многим уже дан ход. Завещания были по сути своей просты: Торби был единственным крупным наследником. Но были и десятки мелких наследников, и еще были многочисленные родственники, желавшие поживиться хоть чем-нибудь, если завещания не будут утверждены. Вновь был поднят вопрос о законности признания умершими родителей Торби, вопрос об «одновременности» гибели или гибели в разное время, встал даже вопрос о подлинности личности юноши. Во всех этих делах не было даже и следа присутствия Уимсби и Брудера: заявления подавались родственниками и держателями акций, и Торби был вынужден заключить, что кандидатура дяди Джека устраивает очень многих людей.
Однако по-настоящему юношу огорчил только иск, поданный его бабушкой и дедушкой Бредли: они требовали установить над ним опеку ввиду его недееспособности. В качестве доказательства, помимо того неоспоримого факта, что сложная жизнь Терры ему в новинку, приводилась выдержка из медицинского заключения, полученного в гвардии. Доктор Кришнамурти утверждал, что Торби «потенциально нестабилен эмоционально и в состоянии стресса не может нести полной ответственности за свои действия».
Гаршу пришлось устроить Торби скандальный публичный осмотр у личного врача генерального секретаря Ассамблеи Гегемонии. Торби был официально признан вменяемым. И тут же последовал шквал требований акционеров признать юношу профессионально непригодным для ведения дел «Радбек энд ассошиэйтс», как того требовали частные и общественные интересы.
Торби был измучен этими нападками; он начинал понимать, что быть богатым слишком разорительно. Ведение дел в суде и содержание поместья требовали денег, а Торби был по уши в долгах. Он не мог воспользоваться своими же богатствами, так как Уимсби и Брудер продолжали утверждать, будто бы его личность сомнительна, хотя этот вопрос был уже неоднократно решен в пользу Торби.
Прошло немало времени, прежде чем суд, на три степени выше, чем Окружной суд Радбека, предоставил наконец ему право голосовать акциями своих родителей (под надзором суда, который вправе был аннулировать свое решение) и право голосовать их акциями до тех пор, пока не будет окончательно улажен вопрос об их имуществе.
Торби созвал общее собрание акционеров для выборов руководства компании, пользуясь правом инициативы акционера, как это предусматривалось уставом.

Собрание было устроено в конференц-зале поместья. Его посетило большинство акционеров, живших на Терре, хотя многие из них были представлены по доверенностям. В последнюю минуту в зал впорхнула Леда, весело крикнув:
– Привет всем!
Потом она обернулась к отчиму:
– Папочка, я получила извещение и решила повеселиться, так что вскочила в автобус и примчалась сюда. Надеюсь, я ничего не пропустила?
Она лишь мельком глянула на Торби, хотя он сидел на возвышении вместе с директорами. Юноша почувствовал облегчение и обиду одновременно: он не виделся с Ледой с тех пор, как они расстались в Сан-Франциско. Он знал, что девушка живет где-то в Радбек-Сити и нередко появляется в городе, но Гарш сказал, чтобы он даже не пытался встречаться с ней.
– Только круглый дурак может волочиться за женщиной после того, как она ясно дала понять, что не желает его видеть.
Поэтому он просто напомнил себе, что он должен вернуть ей одолженные деньги – с процентами, – и чем быстрее, тем лучше.
Уимсби попросил тишины и объявил, что в соответствии с повесткой дня собранию предстоит выдвинуть кандидатов и провести выборы.
– Рассмотрение несущественных прежних дел откладывается по общему согласию.
Молоток с грохотом опустился на крышку стола.
– Сейчас секретарь огласит список кандидатов на пост председателя правления. – На лице Уимсби сияла триумфальная улыбка.
Эта улыбка встревожила Торби. С учетом его собственной доли и доли родителей он располагал примерно сорока пятью процентами акций. Зная имена акционеров, возбудивших против него дела, а также пользуясь другими косвенными источниками информации, он мог заключить, что Уимсби контролирует около тридцати одного процента; Торби нужно было набрать еще шесть. Он рассчитывал, что ему поможет громкое имя «Радбек из Радбека», но надежда была весьма слабая, хотя Уимсби было необходимо набрать из оставшихся голосов втрое больше. Торби не был уверен в том, что дядя Джек еще не «положил их в карман».
Но он встал и от имени своих акций выдвинул собственную кандидатуру:
– Тор Радбек из Радбека.
Затем акционеры один за другим отказывались от права выдвижения кандидатуры, и наконец прозвучала фамилия Уимсби. Других выдвижений не было.
– Секретарь будет вызывать по списку! – объявил Уимсби.
– Прошу сообщить, сколько у вас имеется собственных голосующих акций и сколько вы представляете по доверенности. Клерк сверит номера акций с записями в реестре. Тор Радбек… из Радбека!
Торби проголосовал всеми своими сорока пятью процентами и опустился на место, внезапно почувствовав себя смертельно уставшим. Но он достал карманный калькулятор. Всего было девяносто четыре тысячи голосующих акций, и Торби не мог позволить себе считать в уме. Секретарь зачитывал номера, и клерк уткнулся в свои записи. Для того чтобы победить с преимуществом в один голос, Торби нужно было набрать пять тысяч шестьсот пятьдесят семь голосов.
Он медленно набирал голоса независимых акционеров: двести тридцать два, девятьсот шесть, тысяча девятьсот семнадцать – некоторые напрямую, другие – по доверенностям. Однако на счету Уимсби тоже прибывало. Некоторые акционеры объявляли, что отдают свои голоса доверенному лицу, иные вовсе не отзывались. По мере того как зачитывались все новые и новые имена, обладатели которых никак не реагировали, Торби начинал подозревать, что все их доверенности находятся в руках Уимсби. Однако счет голосов, отданных за «Радбека из Радбека», рос – две тысячи двести пять, три тысячи тридцать шесть, четыре тысячи триста девять… и на этом остановился. На оставшиеся имена никто не откликнулся.
Гарш склонился к уху Торби:
– Остались только наши приятели.
– Я знаю. – Торби спрятал калькулятор. Он чувствовал себя скверно: все же Уимсби победил.
Было ясно, что секретаря заранее проинструктировали, чьи имена назвать под занавес.
– Его честь Курт Брудер!
Брудер отдал свой единственный голос Уимсби:
– Наш председатель мистер Джон Уимсби!
Уимсби встал, радостно улыбаясь:
– Лично мне принадлежит только одна акция. Но в силу доверенностей, которые я получил и которые находятся у секретаря, я…
Торби не стал слушать и потянулся за своей шляпой.
– Подсчет голосов завершен, и я объявляю… – начал секретарь.
– Нет!
Со своего места поднялась Леда:
– Я присутствую здесь лично ! Это мое первое собрание, и я намерена участвовать в голосовании!
Уимсби поспешно забормотал:
– Все в порядке, Леда, ты не должна вмешиваться. – Он обернулся к секретарю. – Это не повлияет на результат.
– Еще как повлияет! Я отдаю свои тысячу восемьсот восемьдесят голосов Тору, Радбеку из Радбека.
Уимсби вытаращил глаза:
– Леда Уимсби!
– Мое официальное имя – Леда Радбек! – звонким голосом объявила девушка.
– Незаконно! – вскричал Брудер. – Голоса подсчитаны! Это уж слишком…
– Какая чушь! – крикнула Леда. – Я здесь, и я голосую. Я отозвала свою доверенность. Это зарегистрировано в почтовом отделении на первом этаже, и я убедилась, что документ доставлен и зарегистрирован в «главном офисе корпорации» – я правильно выражаюсь, судья? – за десять минут до начала собрания. Если не верите – убедитесь сами. Впрочем, какая разница? Я сама здесь. Можете меня потрогать. – Она обернулась к Торби и улыбнулась ему.
Торби попытался выдавить ответную улыбку и гневно прошептал Гаршу:
– Почему вы держали это в секрете?
– Чтобы наш «честный Джон» не сообразил, что ему следует выпросить, занять или купить недостающие голоса. Тогда он вполне мог выиграть. Леда по моему совету держала его в счастливом неведении. Вот это девушка! Смотри не упусти ее, Торби.
Пятью минутами позже Торби, бледный и потрясенный, поднял молоток, брошенный Уимсби, и посмотрел в зал.
– Приступаем к выборам членов правления, – объявил он нетвердым голосом.
Список, составленный им и Гаршем, не вызвал возражений. В него было внесено лишь еще одно имя: Леда Радбек.
Она вновь вскочила на ноги:
– О нет! Ты не можешь так со мной поступать!
– Возражение отклоняется. Вы взяли на себя ответственность, так несите ее.
Она открыла рот, пытаясь возразить, потом закрыла его и села на место.
Как только секретарь объявил результаты, Торби обратился к Уимсби:
– Вы же еще и генеральный управляющий?
– Да.
– Вы уволены. Ваша акция аннулирована. Не пытайтесь вернуться в свой бывший офис. Забирайте свою шляпу и уходите.
Брудер вскочил с места. Торби обернулся к нему:
– И вы тоже. Пристав, проводите их к выходу.

Глава 23

Торби мрачно глядел на высокую стопку бумаг, каждая из которых была помечена грифом «срочно». Он взял один документ, начал его читать… и отложил в сторону:
– Долорес, переключите все вызовы на меня и можете идти домой.
– Сэр, я могу задержаться.
– Я же сказал: отправляйтесь домой. Как ты сможешь подцепить мужа с такими кругами под глазами?
– Да, сэр. – Она переключила коммутатор. – Спокойной ночи, сэр.
– Спокойной ночи.
Хорошая девушка, ей можно доверять, подумал он. По крайней мере, ему хотелось на это надеяться. Торби вовсе не хотел оказаться «метлой, которая чисто метет». Администрация должна продолжать работу. Он набрал номер.
Безликий голос произнес:
– Скрэмбл семь.
– «Прикованный Прометей», – ответил Торби, – плюс девять будет шестнадцать.
– Скрембл организован.
– Здесь тоже, – подтвердил Торби.
На экране появилось лицо генерала Смита.
– Привет, Тор.
– Джейк, мне очень жаль, но нашу ежемесячную встречу опять пришлось отложить. Мне бы не хотелось этого делать, но посмотрите на мой стол.
– Никто и не думал, что ты станешь отдавать делам корпуса все свое время.
– Черт побери! Именно это я и собирался сделать: разгрести дерьмо, приставить к делу подходящих людей и уйти в корпус! Но это не так-то просто.
– Тор, ни один нормальный офицер не позволит себе расслабиться до тех пор, пока в его подразделении не будет наведен порядок! И мы оба знаем, что у тебя на многих участках неладно.
– Так… В общем, я пока не могу с вами встретиться. У вас есть пара минут?
– Валяй, – смилостивился Смит.
– Мне кажется, я нашел одного парня, который мог бы охотиться на дикобразов. Вы не забыли?
– Еще бы. «Никто не ест дикобразов».
– Точно! Но чтобы понять ваши слова, мне пришлось отыскать изображение этого животного. Пользуясь лексиконом торговцев, можно сказать так: чтобы придушить какое-либо дело, надо сделать его неприбыльным. Нападение на корабли с целью захватить людей в рабство – по сути своей обычный бизнес, так что покончить с ним можно, лишь сделав его убыточным. И это сделают шипы дикобраза на потенциальных жертвах.
– Если бы у нас были такие шипы… – сухо ответил начальник корпуса «Икс». – А что, у тебя есть какие-то идеи насчет оружия?
– За кого вы меня принимаете? За гения? Ну ладно, скажу: кажется, мне удалось найти одного. Его зовут Джоэл Делакруа. По-видимому, этот парень – ярчайшая звезда МТИ. Как-то раз я говорил с ним о задачах, которые мне приходилось решать на посту корабельного стрелка «Сису». И он тут же предложил одну великолепную идею… Он сказал: «Тор, это же просто смешно: какой-то дурацкий парализующий луч выводит из строя корабль, мощности которого хватило бы, чтобы зажечь маленькую звезду».
– Очень маленькую. Но я с ним согласен.
– Отлично. Так вот, я отправил Джоэла в наши «Гавермейерские лаборатории» в Торонто. Как только ваши ребята одобрят его планы, я дам ему грузовик денег и полную свободу действий. Я расскажу ему все, что знаю сам о тактике рейдеров и прочих вещах, – надиктую на пленку, может быть, потому, что у меня не будет времени работать с ним лично. Меня тут буквально разрывают на части.
– Но ему потребуются хорошие помощники. В домашней мастерской такие исследования провести невозможно.
– Знаю. Я представлю вам имена, как только у меня будет время этим заняться. Для проекта «Дикобраз» Делакруа получит столько средств и людей, сколько будет нужно. Скажите лишь, сколько таких установок я смогу продать гвардии?
– Что?
– Я должен заниматься бизнесом. Если будут убытки, меня попросту уволят. Я мог бы осыпать проект «Дикобраз» дождем мегабаков, но я должен отчитаться перед директорами и акционерами. Если выйдет что-то путное, я мог бы продать несколько сотен установок вольным торговцам и какое-то количество передать своим собственным предприятиям. Но для того чтобы оправдать расходы, мне нужна уверенность, что у меня будет большой потенциальный рынок. Сколько может взять гвардия?
– Тор, ты напрасно беспокоишься. Даже если ты не изобретешь сверхоружия – кстати, тут твои шансы невелики, – то все равно исследования, производимые твоими лабораториями, окупятся. Акционеры ничего не потеряют.
– Я не зря беспокоюсь. Я добился своего поста лишь незначительным большинством голосов; собрание акционеров может вышвырнуть меня на улицу хоть завтра. Конечно, исследования окупятся, но это может произойти не скоро. Можете быть уверены: о каждом кредите, который я потратил, тут же узнают люди, желающие от меня избавиться, – так что мне нужны очень веские оправдания.
– Может быть, заключим контракт на исследовательские работы?
– И чтобы ваш подполковник дышал в затылок моим ребятам и говорил, что они должны делать? Я же сказал: мы намерены предоставить им полную свободу действий.
– М-да… Может быть, составить протокол о намерениях? Хорошо, составьте смету по максимуму. Придется просить аудиенции у главнокомандующего. Он сейчас находится на Луне, а я не смогу выкроить время, чтобы отправиться туда лично, по крайней мере на этой неделе. Так что придется подождать несколько дней.
– Я не намерен ждать, я намерен считать, что вы сможете это устроить. Джейк, я хочу расправиться со своими делами и завязать с этой сумасшедшей работой – если не возьмете меня в корпус, я пойду служить простым артиллеристом.
– Зайди ко мне сегодня вечерком. Я зачислю тебя и тут же прикажу исполнять свои обязанности на том месте, которое ты сейчас занимаешь.
У Торби отвисла челюсть.
– Джейк, вы не можете так поступить со мной!
– Если ты будешь таким идиотом, что поступишь под мое начало, я так и сделаю, Радбек!
– Но… – Торби умолк. Спорить не имело смысла; впереди еще была бездна работы.
– Хочешь сказать что-нибудь еще? – добавил Смит.
– Э-э-э… нет.
– Я займусь Делакруа завтра же. Увидимся позже.
Торби дал отбой, и на душе стало еще пасмурнее. Дело было не в полушутливой угрозе генерала; необходимость потратить большие средства, принадлежавшие другим людям, на проект, который мог провалиться, тоже не беспокоила его. Просто он взялся за работу, которая оказалась гораздо труднее, чем можно было ожидать.
Он взял из стопки верхний лист и вновь положил его обратно. Нажав клавишу, соединился с поместьем. На экране появилось лицо Леды.
– Я сегодня опять задержусь. Ты уж извини меня.
– Ну что ж, придется перенести начало ужина на более поздний срок. Пускай гости развлекаются, а я присмотрю на кухне за канапе.
Торби покачал головой:
– Не надо, садитесь за стол. В крайнем случае, поужинаю прямо здесь. Может быть, даже заночую.
Леда вздохнула:
– Если, конечно, ты вообще ляжешь спать. Давай договоримся, мой милый глупыш: ты отправишься в постель не позже полуночи и встанешь не раньше шести. Обещаешь?
– Хорошо. Постараюсь.
– Уж постарайся, или будешь иметь дело со мной. Пока!
На сей раз Торби даже не прикоснулся к верхнему листу.
Он просто сидел и размышлял. Хорошая девушка Леда, она даже пыталась помочь ему в делах, пока не стало ясно, что бизнес не самая сильная ее сторона. Но Леда оказалась единственным огоньком во тьме, единственной, кто неизменно оказывал Торби поддержку. И не будь женитьба проклятьем для гвардейца… нет, он не мог так поступить с Ледой; к тому же Леда не давала ему повода думать, что она вообще захочет выйти за него. Кстати, он поступил очень некрасиво, отказавшись в последнюю минуту явиться на званый ужин. И вообще, в последнее время он вел себя не лучшим образом. Надо постараться быть более внимательным к девушке.
На первый взгляд все казалось самоочевидным: взять управление в свои руки и провести дезинфекцию в секторе, ведущем дела с Саргоном, а потом поручить все это кому-нибудь другому. Но чем глубже он вникал в ситуацию, тем больше видел сложностей. Налоги… дела с налогами всегда были чертовски запутанны. Вот, скажем, программа расширения, которую продавливала Веганская группа – откуда ему знать, стоящее ли это дело, ведь он там не бывал и ничего не видел! А если бы и побывал, и посмотрел – разве это помогло бы ему? И как найти время?
Это смешно, но владелец сотен звездолетов автоматически лишается времени, чтобы прокатиться хотя бы на одном из них. Может быть, через год-два…
Черт побери, но эти проклятые завещания даже и тогда не будут еще утверждены окончательно! Уже прошло два года, а суды все тянут эту резину. Неужели вопрос о смерти родителей нельзя решить прилично и просто, как это делают торговцы?
И пока тянется дело, он не может взяться за работу папы.
Конечно, кое-что сделать удалось. Он предоставил корпусу «Икс» доступ к архивам Радбеков, тем самым прояснив некоторые детали; Джейк рассказал ему о рейде, вычистившем один из рассадников работорговли. Успех налета обеспечили сведения, полученные от служащих компании, которые даже не догадывались о значении этих сведений.
А может быть, все-таки кто-то догадывался? Порой ему казалось, что Уимсби и Брудер все знали, иногда он думал, что нет, ведь все документы свидетельствовали о полной законности их деятельности… Правда, иногда их партнерами оказывались сомнительные личности. Но кто знал, что это за люди?
Торби открыл ящик стола и извлек оттуда папку, на которой не было надписи «срочно» только потому, что он вообще никогда не выпускал ее из рук. По его мнению, папка содержала самые неотложные дела компании, а может быть, и всей Галактики – даже более срочные, чем проект «Дикобраз», который представлялся делом отдаленного будущего. То, что было в этой папке, могло нанести тяжелый удар по работорговле или, как минимум, серьезно подорвать ее. Однако дело шло медленно, и впереди был непочатый край работы.
Слишком много дел. Бабушка любила повторять, что никогда не следует покупать больше яиц, чем влезает в корзинку. Интересно, где она выискала такое сравнение? Вольные торговцы не покупали яиц. А у Торби скопилось множество корзин и явный излишек яиц для каждой из них. И каждый день приносит новую корзину.
Разумеется, в трудную минуту он мог спросить себя: «А что бы сделал на моем месте папа?» Брисби говорил так: «Я просто задаю себе вопрос: как бы поступил полковник Баслим?»
Это помогало, особенно когда он вспоминал о словах судьи, который призывал его проявить осторожность в тот день, когда акции его родителей окончательно перейдут к нему:
– Никто не может обладать чем-либо единолично, и чем больше богатство человека, тем в меньшей степени оно принадлежит ему. Вы не в силах распоряжаться собственностью по своему собственному усмотрению и не имеете права делать глупости. Ваши интересы перекрываются интересами акционеров, служащих и всего общества в целом.
Прежде чем приступить к проекту «Дикобраз», Торби мысленно обсудил это предостережение с папой.
Судья был прав. Как только Торби возглавил компанию, его первым желанием было сразу же прекратить всякую деятельность Радбеков в зараженном работорговлей секторе и тем самым нанести ей сокрушительный удар. Но это было невозможно. Борясь с преступниками, нельзя наносить ущерб тысячам и миллионам честных тружеников. Здесь требовалось более осторожное хирургическое вмешательство.
Именно этим Торби и пытался заниматься сейчас. Он принялся изучать содержимое безымянной папки.
В дверь просунулась голова Гарша.
– Я гляжу, ты все погоняешь себя хлыстом? Что за спешка, парень?
– Джим, где найти десяток честных людей?
– Хм… Диоген был бы счастлив найти хотя бы одного. И с этим не смог справиться.
– Вы знаете, о чем я толкую. Мне нужны десять честных грамотных специалистов, которые могли бы возглавить представительства Радбеков на различных планетах. («И таких, против которых не возражал бы корпус», – добавил про себя юноша.)
– Ничего себе проблемка.
– А что еще можно сделать? Я бы заменил ими управляющих, работающих в этом чертовом секторе. Просто уволить управляющих нельзя; нам придется перевести их на другие должности. Потому что мы не знаем, замешаны ли они в этом деле. А новым людям мы сможем доверять, они разберутся в принципах работорговли и поймут, что именно нужно искать.
Гарш пожал плечами:
– Да, похоже, это лучшее, что только можно придумать. Но не думай, что нам удастся решить задачу одним лихим наскоком; столько честных и квалифицированных специалистов зараз не найти. И уж конечно, парень, вряд ли ты сумеешь отыскать решение прямо сейчас, даже если будешь пялиться в эти списки всю ночь напролет. Когда ты станешь стариком вроде меня, то поймешь, что нельзя заниматься всем сразу, если не хочешь загнать себя в гроб. Все равно когда-нибудь ты умрешь, и работу продолжит кто-то другой. Ты мне напоминаешь человека, который собрался сосчитать все звезды на небе. Чем быстрее он считал, тем больше вспыхивало звезд. Так что он плюнул и пошел ловить рыбу. Тебе это тоже не помешает, и чем раньше, тем лучше.
– Джим, чего ради вы связались со мной? Все уже давно ушли, а вы все здесь.
– Потому что я старый идиот. Кто-то ведь должен тебе помочь. А может, я обрадовался возможности хорошенько врезать по такому грязному делу, как работорговля. И это – единственный доступный мне способ. Я уже слишком стар и толст, чтобы действовать по-другому.
Торби кивнул:
– Это уж точно. Вот я мог бы бороться по-своему, но, черт побери, у меня так много обязанностей, что я не в силах выкроить ни секунды на все то, что мне следовало бы делать, и уж конечно, у меня никогда не будет ни малейшей возможности делать то, что я хочу!
– Сынок, так было и будет всегда. Чтобы выстоять в этой жизни, ты должен время от времени позволять себе делать то, что тебе больше всего хочется. Давай начнем прямо сейчас. Не станем ничего планировать на завтра, а просто прихватим пакет с бутербродами и отправимся глазеть на хорошеньких девушек.
– Я планировал поужинать здесь.
– Ничего подобного. Даже стальной корабль порой нуждается в ремонте. Так что бросай все, и пошли.
Торби глянул на стопку бумаг:
– Ну ладно.
Старик жевал бутерброд, прихлебывал пиво и смотрел на хорошеньких девушек. На его лице играла улыбка невинного удовольствия. Они действительно были хорошенькие: Радбек-Сити привлекал для шоу самые высокооплачиваемые таланты.
Торби не обращал на них ни малейшего внимания. Он размышлял.
Человек не должен забывать о возложенной на него ответственности. Не должен капитан, не должен и старший помощник. Но Торби не видел никакой возможности вступить в корпус Баслима, не нарушая этого принципа. И все же Джим прав: здесь также было поле битвы с грязным бизнесом – торговлей невольниками.
Даже если ему не нравится такой способ борьбы? Даже тогда. Полковник Брисби, вспоминая о Баслиме, как-то раз сказал: «…если ты предан делу свободы, то ради нее отказываешься от своей собственной свободы… живешь, как нищий, как раб… или даже гибнешь ради того, чтобы жила свобода».
Да, папа… но я не знаю, как  взяться за это дело. Я хотел бы, но я лишь пытаюсь, иду ощупью, ведь у меня нет никаких способностей к этой работе.
– Чепуха! – сказал папа. – Ты можешь выучиться всему, если сумеешь себя заставить. И ты научишься, если мне удастся вбить знания в твою тупую башку!
Из-за плеча папы выглядывала бабушка, кивая в знак одобрения и серьезно глядя на юношу. Торби кивнул ей в ответ:
– Да, бабушка! Хорошо, папа! Я постараюсь.
– Надо не просто постараться. Этого мало.
– Я сделаю это, папа.
– А теперь давай ужинать.
Торби послушно потянулся за ложкой, но увидел, что перед ним вместо миски с похлебкой лежит бутерброд.
– Что ты бормочешь? – спросил Гарш.
– Ничего. Принял одно решение.
– Дай своим мозгам отдохнуть и раскрой пошире глаза. Для всего есть свое время и свое место.
– Вы правы, Джим.
– Доброй ночи, сынок, – шепнул старик-нищий. – Добрых снов… и удачи тебе!

О романах «Марсианка Подкейн» и «Гражданин Галактики»

Марсианка Подкейн: ее отложенное рождение и ее аннулированная смерть 

Формально Подкейн Фрайз появилась на свет в 1963 году в издательстве «Putnam», но у людей, населяющих Марс, формальная дата дня рождения мало что значит. Технология появления на свет третьего поколения марсианских колонистов такова, что процесс легко растягивается на долгие годы или десятилетия. Люди как будто скопировали эту особенность у коренных марсиан, которые годами созревают в яйце, потом еще сотню лет существуют в виде полуразумной личинки, затем в виде куколки, и лишь спустя полвека из куколки на свет появляется настоящий марсианин. Впрочем, это тоже промежуточная форма марсианина, но не будем отвлекаться. Забудем о марсианах и даже на какое-то время о марсианках.

Появление Подди 

Первое промежуточное рождение Подди состоялось в 1948 году – это был эксперимент писателя, которому внезапно захотелось попробовать себя в женской подростковой прозе. При рождении она получила имя Морин (она тезка матери Лазаруса Лонга), а Подди ее называл папочка, и это не имело отношения к имени марсианского святого, а просто-напросто означало «Пышечка» (от английского Puddin). Рассказы о Подди вышли у Хайнлайна исключительно карамельными и совершенно, на мой взгляд, замечательными. Образ девочки-подростка, симпатичной, чрезвычайно деятельной, с самомнением, которое было старше своей хозяйки лет на десять, и неизбежными подростковыми комплексами, был самой настоящей золотой жилой… которую автор – увы – не спешил разрабатывать. Знакомый образ раз мелькнул в фантастическом рассказе «Угроза с Земли» – и на этом, собственно, все закончилось.
В «скрибнеровскую» серию женские персонажи проникали медленно и очень осторожно, пока редактор Хайнлайна Алиса Далглиш не пересмотрела свои взгляды на умение писателя изображать девушек, – тогда она открытым текстом предложила Хайнлайну ввести в сюжет подругу главного героя. Это произошло в начале 50-х, и с тех пор девушки стали регулярно появляться на страницах ювенильной серии. Дело оставалось за малым – совершить сексуальную революцию, то есть, я хотел сказать, сменить пол главного геро… нет, совсем не то, ну, в общем, вы поняли.

Подди обретает фамилию 

14 октября 1958 года Хайнлайн сел за пишущую машинку и напечатал:
«…Всю свою жизнь я хотела побывать на Земле. Не жить, конечно, просто посмотреть. Как всем известно, Терра – прекрасное место для туристов, но не место для жизни. Не очень подходит для проживания людей.
Лично я не уверена, что род человеческий возник на Земле. Я хочу сказать, разве можно полагаться на мнения антропологов, которые обычно противоречат друг другу плюс доказательства в виде нескольких килограммов старых костей, если их теории противоречат всему здравому смыслу? Ускорение свободного падения на поверхности Терры, очевидно, слишком велико для сложения человека, оно приводит к плоскостопию, грыжам и неприятностям с сердцем…»

И так далее и тому подобное. Это была революционная задумка, рушащая все прежние наработки Хайнлайна в области подросткового фантастического романа. Во-первых, женский персонаж в качестве главного героя. Во-вторых, роман от первого лица. В-третьих, роман в письмах (в качестве вариантов названия фигурировали «Марсополис, Главпочтамт», «Марс, до востребования» и т. п.). Путевые заметки юной провинциальной марсианки, отправившейся в круиз на Землю, должны были стать чередой приключений и открытий, которые подпитывало столкновение двух очень разных человеческих культур.
Хайнлайн, по его собственному признанию, уже не мог писать всю эту «популярную» фантастику. Ему нужна была свобода, которую давали новые горизонты.
Но дальше завязки текст не продвинулся, и роман «Марсиане не плачут»/«Марсианка Подди» отправился пылиться в архив. Вместо него в 1958 году в издательство «Scribner’s» ушел более традиционный «Есть скафандр – готов путешествовать», а девушка Подди на какое-то время канула в небытие. Вы, конечно, можете встретить Подди на страницах ювенильной серии, например в «Гражданине Галактики», но это будет отнюдь не прелестная юная особа, а всего лишь толстый полицейский сержант.
Через два года грянул космодесантный скандал, и Хайнлайн покинул «Scribner’s», хлопнув дверью. Издательство «Putnam» тут же схватило «Космический десант», а после проглотило и «Чужака». Но выяснилась одна неприятная вещь: после ухода из «Scribner’s» все редакторы радостно пожимали Хайнлайну руки, улыбались и кивали, выслушивая его планы, а после говорили: «Да-да, Боб, это замечательно, Боб, ну а когда ты напишешь для нас подростковый роман ?» «Дверь в лето», «Двойную звезду» или того же «Чужака» книжные боссы считали не более чем курьезными развлечениями «популярного детского писателя» Хайнлайна.
И осенью 1961 года скрепя сердце Хайнлайн поддался на уговоры.

21 ноября 1961 года
Роберт Э. Хайнлайн – Говарду Кади
Дорогой м-р Кади! 
У меня нет секретаря, и я не могу быстро отвечать на письма, за исключением действительно срочных вопросов. Время от времени я получаю от Вас вырезки из обзоров печати и благодарен Вам за Вашу заботу. Но я не могу на них быстро реагировать. 
Я получил довольно много писем по поводу «Чужака», и они в большинстве своем совпадают с обзорами: читателям книга либо сильно нравится, либо сильно не нравится. 
Мне также очень жаль, что болезнь и слишком плотный график (его еще больше уплотнил ураган Эстер, сожравший 24 часа) не позволили нам увидеться во время моего краткого визита в Филадельфию. И мне особенно жаль, что я, видимо, не смогу совершить более долгий визит этой зимой. Сейчас меня удерживают один взрослый и один детский роман, которые нужно закончить, прежде чем я смогу куда-то отправиться или заняться чем-то еще. Оба для «Putnam», разумеется, если «Putnam», как я надеюсь, в них заинтересован. 
Счастливого Дня благодарения и всех благ .
Упомянутым взрослым романом была «Дорога славы» – чистый эксперимент на поле фэнтези для писателя. Разумеется, и в детском романе ничего традиционного a la «Scribner’s» Боб писать не собирался. Он вернулся к прежней революционной задумке – «Космической кадетке», «Девушке в небе», «Марсианке Подди».

Подкейн обновленная 

Но изначальную идею романтического путешествия с приключениями он отверг. Вместо этого он обратил внимание на весьма актуальную в начале 60-х тему безнадзорных детей. «Latchkey kids» – «дети с ключами» – так называли детей вполне благополучных, но полностью занятых родителей, которые оставляли детям ключ и допоздна оставались на работе. Эти дети представляли собой ходячую психологическую проблему, и Хайнлайн не преминул вставить ее в роман, показав два крайних результата такого воспитания: законченного социопата Кларка, замкнутого в мире личных интересов, и наивную доверчивую Подкейн, полную жажды общения.
Теперь он назывался «Подкейн Фрайз, ее жизнь и ее время» – это название превращало обычную маленькую девочку «с сильными эмоциями и мыслями, которые, как кузнечик, постоянно перескакивают с предмета на предмет», в свидетеля эпохи, потому что фоном романа служили события накануне серьезного межпланетного кризиса.
И заканчиваться эта история должна была шекспировской драмой: в результате политического заговора Подкейн гибнет – причем по вине собственного брата.
14 января 1962 года роман был дописан – и шекспировская концовка никому не понравилась . Она не понравилась Джинни, она не понравилась Питеру Израэлю, сменившему Говарда Кади на посту главного редактора «Putnam», она не понравилась даже литературному агенту Хайнлайна.

Уговоры 

8 марта 1962 года
Лертон Блассингейм – Роберту Э. Хайнлайну
Дорогой Боб! 
Это действительно хорошая работа; Фрайз Подкейн мне понравилась вся – за исключением окончания. Она была таким милым ребенком, что теперь я ненавижу Вас за то, что Вы ее убили. Чувствую в этом руку Хайнлайна , скажите Джинни, чтобы остерегалась. В любом случае это хорошая история. В «Putnam» теперь новый редактор детской литературы, или, по крайней мере, они ищут кого-то на это место, но я не думаю, что нас задержат с контрактом. Если у Вас есть хорошая копия, отправьте им ее. Тогда я смогу использовать оригинал, чтобы попробовать продать права на журнальную публикацию, пока жду, что в «Putnam» утвердят решение по детскому редактору. 
Хайнлайн отчаянно спорил, пытаясь доказать свою точку зрения, – в конце концов, он выводил такой милой девочку Подди именно для того , чтобы ее убить и заставить читателей сожалеть о ее смерти.

10 марта 1962 года
Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингейму
Лертон, вот уже несколько лет я просто пишу истории, без оглядки на рынок, пишу, не следуя никаким критериям, храня непоколебимое убеждение, что история, которая мне интересна, и ее развязка, которая меня удовлетворяет, будут интересны и удовлетворят достаточный процент читателей, чтобы сделать эту историю коммерчески годной к употреблению. Возможно, в этом я не прав, возможно, я должен изучать рынок и изо всех сил пытаться скроить что-то, что соответствует текущей моде. Но мне кажется, что, если я должен выпускать продукт (действительно) непреходящей ценности, мой собственный вкус (проверенный Вашим и Джинни) – это все, чему я должен следовать. Конечно, это может привести меня к полной потере рынка, но я надеюсь, что это приведет к лучшим результатам, чем если бы я пытался «повторять проверенные рецепты». 
Я знаю, что смерть Подди шокирует. Однако эта смерть, как мне кажется, именно то, что мне нужно. Сюжет следует определенной последовательности: вначале беззаботный ребенок-девочка с нелепыми амбициями… затем, шаг за шагом, она растет и открывает, что реальный мир более сложен и не столь сладок, как она себе представляла… и что забота о детях всего лишь основная норма для взрослых. 
О, я могу за пару часов приделать к последней главе «счастливую» концовку – Подди останется в живых, раненая, но с обещанием полного выздоровления, и подразумевая, что в конце концов она выйдет замуж за богатого и красивого парня, который возьмет ее с собой к звездам… ну и попутно задать ее дурно воспитанному младшему братцу хорошую взбучку (и это вполне возможно, – по крайней мере, я имею в виду это сделать, если ни один редактор не рискнет издать роман в том виде, в каком он есть). Но я не хочу этого делать. Я думаю, что это разрушило бы историю, – это будет все равно как переделать «Ромео и Джульетту», чтобы юные влюбленные «жили долго и счастливо». 
Но смерть Ромео и Джульетты была нужна, чтобы показать семьям Монтекки и Капулетти, какими чертовыми придурками они были. Смерть Подди (как мне кажется) точно так же обязательна в этой истории. Истинная трагедия этой истории кроется в характере матери, очень успешной работающей женщины, которая не нашла времени, чтобы воспитать своих собственных детей, – и тем самым позволила своему сыну вырасти инфантильным монстром. Он больше не часть рода человеческого и безразличен к благополучию других… пока смерть его собственной сестры не падает на него грузом вины – вины, от которой он уже никогда не сможет избавиться, и это дарит некоторую надежду, что теперь он, возможно, повзрослеет. 
Я мог бы заявить, что суть истории в том, что смерть является единственным местом назначения для всех нас, и что единственная долгосрочная перспектива для любого взрослого человека – в детях, и что для этого им нужно вырасти, повзрослеть и выбросить детские игрушки. Но я не мог сказать этого вот так прямо – только не в беллетристике! – и мне показалось, что мне нужна смерть Подди, чтобы выразить все это. Если Подди получит свой кусок пирога и съест его (а в придачу брак и звездные странствия), если этот маленький монстр, ее брат, выйдет из передряги невредимым, чтобы продолжить свою умную, но асоциальную карьеру, если их мать минуют неприятные последствия ее пренебрежительного отношения к воспитанию детей, тогда мой рассказ – всего лишь цепочка умеренно авантюрных эпизодов. 
Но нажим на писателя продолжался.

Хайнлайн изначально не планировал журнальной публикации (контакты с редакцией скаутского журнала «Boy’s Life» он разорвал, а прочие журналы прогорали на глазах, как бенгальские огни). Тем не менее он направил (чисто по привычке) рукопись Джону Вуду Кэмпбеллу в «Astounding». По мнению Хайнлайна, Кэмпбелл не мог ее принять, потому что зациклился на своих излюбленных темах: а) «псионика»; б) «ортодоксальная наука подавляет гениев»; в) «демократия – дерьмо, и наша система ничуть не лучше русской» – и заполняет журнал написанными под заказ рассказами на эти темы. Но в романе была одна идея, которая, несомненно, понравится Кэмпбеллу, – идея целой планеты (Венера), существующей как частная собственность, где нет ни закона, ни правительства, кроме тех, что предоставляются частными совладельцами.
«Он может принять роман из-за этой темы. Или может попросить, чтобы эта функция была усилена. Или может попросить написать другую историю, объясняя, насколько прекрасна такая идея. С Джоном невозможно заранее догадаться. Но он действительно платит хорошие ставки».
Кэмпбелл прочел рукопись и предсказуемо разнес ее, как выразилась Джинни, «в нескольких тысячах тщательно подобранных слов». Разумеется, Кэмпбелл, у которого были две дочери, имел собственное видение проблем воспитания (в отличие от бездетного Хайнлайна), но формулировка «что ты можешь понимать в воспитании молодых девушек?» выглядит излишне резко. Зато внезапно к рукописи проявил интерес Фредерик Пол, предложивший напечатать роман в журнале «Worlds of IF».

19 марта 1962 года
Лертон Блассингейм – Роберту Э. Хайнлайну
Дорогой Боб! 
Фред Пол говорит, что из-за героини-девушки он не сможет использовать твой роман в «Galaxy», хотя ему очень нравится эта история. Он делает предложение использовать его в «IF». Это его менее успешный журнал, который обычно платит только 1 цент за слово, но он согласен заплатить 1800$ за роман. 
Я попросил его вернуть рукопись, чтобы посмотреть, не сможем ли мы получить в другом месте 5 центов за слово вместо 3 центов, и сказал ему, что, если я не получу цены лучше, я тут же верну ее ему. Надеюсь, ты возражать не будешь. 
Как Джинни? Передай ей от меня всего самого лучшего и скажи, пусть выздоравливает. 
От всего сердца – Лертон. 
(Наверное, следует упомянуть, что Фред Пол зажал рукопись и не возвращал ее Блассингейму, чтобы она не досталась конкурентам. Блассингейм прокомментировал в следующем письме эту неуклюжую тактику с легкой насмешкой: Пол не знал, что у Лертона есть еще один экземпляр рукописи, с которым он ходил к Кэмпбеллу. Иногда мне кажется, что во многом великие редакторы золотого века были сущие дети малые.)

Хайнлайн счел продажу романа в журнал маркетинговым чудом Лертона Блассингейма. Однако его радость была немного подпорчена: получив согласие на публикацию, Фред Пол тут же подключился к хору защитников Подди. Теперь против ее смерти выступали два редактора, литагент и жена. В конце концов Хайнлайн не выдержал и сдался:

9 мая 1962 года
Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингейму
Пожалуйста, скажите Питеру Израэлю из «Putnam», что я займусь правками, которые он хочет видеть, очень скоро, речь идет о начале недели. У меня есть кое-какая другая работа, которую я должен сначала закончить. Я все еще серьезно сомневаюсь относительно художественной и драматической необходимости хеппи-энда в этой истории – но я буду стараться изо всех сил. 

Хирургическая операция 

Роберт произвел с текстом мастерскую хирургическую операцию: он вычеркнул несколько слов и добавил несколько абзацев и превратил драматическую развязку в хеппи-энд. Он считал, что эта правка нарушит весь замысел романа, так что основная его мысль перестанет быть понятной. Лертон Блассингейм предложил ему решить эту проблему простой вставкой, где эта мысль проводится открытым текстом. Хайнлайн считал, что это невозможно по целому ряду причин: Боб опасался делать подобные вещи, потому что, как только он в своих текстах вставал в позу и начинал проповедовать , его начинала ругать Джинни, – она не одобряла лобовых решений. Кроме того, он был ограничен в тексте голосом самой Подкейн, которая не могла сказать подобных вещей. Лертон разрешил эту проблему, предложив ввести в роман подслушанный одним из подростков разговор двух взрослых людей. Так в последней главе появился телефонный диалог-монолог дяди Тома, предельно четко поясняющий основную мысль Хайнлайна.
В результате писатель удостоился похвалы агента:

25 мая 1962 года
Лертон Блассингейм – Роберту Э. Хайнлайну
Красивая работа по переделке. 
Это действительно красивая работа, я вставил текст оригинальной концовки в конец статьи, чтобы вы в этом убедились. Но Хайнлайн отнюдь не был доволен «красивой работой». Позже он жаловался своей коллеге-писательнице:

8 августа 1963 года
Роберт Э. Хайнлайн – Мэрион Зиммер Брэдли
…В оригинальной рукописи «Подкейн» главная героиня должна была умереть, и ее брат должен был дописать ее дневник сам… Роман заканчивался в тот момент, когда завершалась перемена его собственного характера. Я ослабил концовку – потому что моя жена, мой агент и оба моих редактора, журнальный и книжный, просто не могли мне позволить убить такую хорошую девочку. А в результате практически ни один человек не понял, к чему я вел эту историю. 
Разумеется, после правки текста редактор также предпочел изменить название романа. Но это уже были сущие пустяки.

20 мая 1962 года
Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингейму
Дорогой Лертон! 
1. Рукопись «Дороги славы» отправилась машинистке. 
2. В приложении – ревизия последней части истории Подди, которая позволит Подди ее пережить. Пожалуйста, перешли ее мистеру Израэлю в «Putnam», кстати, я по достоинству оценил Ваше восхищение тем, как я его переделал, ведь это была в первую очередь Ваша идея. Я даже не слишком недоволен тем, что пришлось это править, – потому что и ты, и Джинни, и четверо человек в «Putnam», и Фред Пол – все настаивали на одном! Поэтому Подди должна жить. 
3. Копию этих правок направил Полу напрямую. 
4. Ни одному редактору не нравились мои названия, а мне – ни одно из предложенных ими. Я предложил Полу «Марсианку Подкейн», и оно его удовлетворило. Если оно не удовлетворяет м-ра Израэля, я надеюсь, что он предложит такое, на котором сойдемся мы все втроем, потому что я предпочитаю, чтобы книга и журнальная версия имели одно и то же название, если это возможно. 
В сентябре роман был набран, в октябре были вычитаны гранки, и в феврале 1963 года Хайнлайн получил телеграмму:

ВЕСТЕРН ЮНИОН 19 ФЕВР 1963= РОБЕРТУ ХАЙНЛАЙНУ.
1776 МЕСА АВЕНЮ БРОУДМУР КОЛОРАДО= СПРИНГС=
ГОРЯЧО ПОЗДРАВЛЯЮ ДНЕМ РОЖДЕНИЯ ПОДКЕЙН
ВСЕГО ДОБРОГО= ПИТЕР ИЗРАЭЛЬ ПУТНАМ 

И это рождение Подди можно считать окончательным.

Оригинальная концовка 
POSTLUDE 

«Похоже, закончить это должен я.
Я еще раз объяснил, что мы собираемся делать, и моя сестра тут же уснула. Я растянулся на полу, но сон не шел. Я беспокойный, не то что она. Я пересмотрел мои планы, пытаясь сделать их более надежными. Потом я уснул.
У меня хорошие внутренние часы, и я проснулся как раз в то самое время, какое запланировал, за час до рассвета. Немного позже – и слишком велик шанс, что Джоджо уже на свободе; немного раньше – и будет слишком темно. А джунгли Венеры опасны, даже когда вы видите хорошо; я не хотел бы, чтобы Подди вступила во что-нибудь липкое или натолкнулась на что-нибудь, что повернется и откусит ее ногу. Или чтобы это случилось со мной.
Мы должны были либо рискнуть в джунглях, либо остаться и позволить старой мерзавке убить нас, когда ей будет удобно. В первом случае у нас были хорошие шансы выжить, в последнем все было очень однозначно, хотя мне пришлось ужасно долго убеждать Подди, что миссис Грю убьет нас. Это самый главный недостаток Подди, по-настоящему слабое место в ее голове, во всем остальном она не слишком глупа – но она никак не может понять, что некоторые действительно такие плохие, какими кажутся. Зло. Подди никогда не понимала зла. Озорство, непослушание – вот предел ее воображения.
Но я понимаю зло, я вполне могу поставить себя на место таких, как миссис Грю, и понять, как она думает.
Возможно, из этого вы сделаете вывод, что я сам полон зла, или хотя бы отчасти. Ладно, ну и что дальше? Да какая разница! Главное, я раскусил миссис Грю, прежде чем мы сошли с „Трезубца“… когда Подди (и даже Герди!) души не чаяли в этой корове.
Я не доверяю человеку, который смеется, когда нет причины для смеха. Или который всегда добродушен, что бы ни случилось. Если все так замечательно, то это притворство, фальшь. Поэтому я стал за ней наблюдать… и понял, что она мухлюет не только в пасьянсе.
Так что, выбирая между джунглями и миссис Грю, для себя и своей сестры я предпочел джунгли.
Правда, еще могло получиться так, что аэрокар был бы здесь, и тогда мы могли бы угнать его. Но это было бы сомнительным везением, поскольку означало, что нам придется справиться с двоими, причем они будут вооружены, а мы нет (бомбу я за оружие не считаю, ее не приставишь к голове).
Прежде чем разбудить Подди, я разобрался с крылатой псевдочеловекообразной обезьяной, то бишь феей. Злобная маленькая тварь. У меня не было оружия. Но я об этом и не жалел: они знают, что такое оружие, и сразу нападают, а на лету в них трудно попасть.
Зато в запасных ботинках у меня были стальные супинаторы, запасная одежда была перетянута резинками, а в карманах – много эластичной ленты и несколько двухсантиметровых стальных шариков из подшипника.
Добавьте две барашковые гайки, и длинные части супинаторов превращаются в стальную вилку. Добавьте резинки, и вот вам рогатка. И не смейтесь над рогаткой; многие „песчаные крысы“ добывают себе пропитание исключительно с помощью рогаток. Они бесшумны, а боеприпасы обычно возвращаются обратно.
Я прицелился, взяв превышение почти втрое больше, чем дома, учтя здешнюю силу тяжести, и попал ей прямо в грудь, сбив ее с насеста. Я раздавил ей череп каблуком и провернул его, чтобы отомстить за прокушенную руку Подди. Детеныш начал скулить, так что я пнул тело в угол, с глаз долой, а детеныша положил сверху. Он заткнулся. Я позаботился обо всем этом прежде, чем разбудил Подди, потому что помнил ее сентиментальные фантазии насчет этих фей и не хотел, чтобы она нервничала и хватала меня за руку. Поэтому все было сделано чисто и быстро.
Она все еще храпела, поэтому я скинул ботинки и провел быструю разведку.
Все было не очень хорошо – наша местная ведьма уже встала и потянулась за своей метлой, через несколько минут она выпустит Джоджо, если уже не сделала этого. Мне не удалось увидеть, стоит ли снаружи аэрокар, зато удалось не попасться. Я поспешил назад и разбудил Подди.
– Под! – прошептал я. – Ты проснулась?
– Да.
– Совсем проснулась? Мы должны начать прямо сейчас. Давай, громко и убедительно.
– Принято.
– Помоги мне взобраться на насест. Твоя больная рука выдержит?
Она кивнула, быстро выскользнула из постели и заняла позицию у двери, подставив руки. Я уперся в ее ладони, подпрыгнул, встал ей на плечи, зафиксировался, она ухватила меня за голени, я отпустил ее руки – и оказался на насесте над дверью. Я просигналил ей рукой.
Подди выскочила за дверь и завопила: „Миссис Грю! МИССИС ГРЮ! Помогите! Помогите! Мой брат!“ У нее действительно вышло убедительно.
Она вбежала в комнату, едва опередив миссис Грю, которая, пыхтя, ввалилась следом за ней.
Я спрыгнул на плечи старухи, свалил ее на пол и выбил пистолет из ее руки. Я свернул ей шею прежде, чем она смогла отдышаться.
Подди оказалась на высоте, надо отдать ей должное. Пистолет оказался у нее, прежде чем успел откатиться в сторону. Теперь она сжимала его в руках с одурелым видом.
Я осторожно отобрал у нее оружие.
– Захвати свою сумочку. Мы уходим прямо сейчас! Держись сразу за мной.
Джоджо был на свободе, я справился с ним без лишних слов. Он стоял в гостиной и озирался – видимо, пытался понять, отчего такой шум. Я пристрелил его.
Потом я искал аэромобиль, держа пистолет наготове на случай встречи с водителем. Никаких следов ни того ни другого – и я не знал, радоваться по этому поводу или плакать. Я уже настроился застрелить его, но, возможно, он выстрелил бы в меня первым. Жаль, машина была бы очень кстати по сравнению с походом через джунгли.
В этот момент я был почти готов отказаться от прежнего плана, и, возможно, мне стоило бы это сделать. Я имею в виду, держаться вместе и идти прямо на север до кольцевой дороги.
Все решил пистолет. С ним Подди могла защитить себя – а я мог просто внимательней смотреть, куда ставлю ноги. Я вручил ей оружие и велел двигаться медленно и осторожно, пока не рассветет, – но не останавливаться!
Она повертела пистолет в руках:
– Но, брат, я же никогда ни в кого не стреляла!
– Ну, ты же сможешь, если понадобится.
– Я думаю, да.
– Ничего особенного. Просто направь его куда надо и жми кнопку. Лучше держи обеими руками. И не стреляй попусту.
– Хорошо.
Я шлепнул ее и сказал:
– Давай, вперед. Увидимся позже.
И сам двинулся в путь. Я оглянулся один раз, но она уже скрылась в тумане. На всякий случай я отошел на небольшое расстояние от дома, а затем сконцентрировался на том, чтобы держать направление примерно на запад.
И я заблудился. Вот и все. Мне нужен был курсограф, но я полагал, что смогу обойтись без него, а Под он был необходим. Я безнадежно заблудился. Не было ветерка, который можно бы было ощутить, послюнив палец, а провернуть трюк с поляризованным светом, чтобы отыскать Солнце, гораздо труднее, чем вам кажется. Час назад я должен был достичь кольцевой дороги, а я все еще блуждал среди трясины и открытой воды и старался не попасть кому-нибудь на обед.
И внезапно свет стал невообразимо ярок, и я упал ничком и лежал, прикрыв глаза рукой и ведя отсчет.
Я вообще не пострадал. Взрывная волна окатила меня грязью, и грохот был довольно неприятный, но я оказался далеко от реальных неприятностей. Полчаса спустя меня подобрала полицейская машина.
Конечно, я должен был обезвредить ту бомбу. Я так и собирался поступить, если все пойдет хорошо; она и предназначена-то была только для того, чтобы исполнить трюк типа „Самсон в храме“, если все пойдет плохо. Последнее средство.
Возможно, я должен был задержаться, чтобы обезвредить ее, как только свернул шею старухе Грю, – но тогда нас мог поймать Джоджо, все еще под кайфом от „блаженства пыльцы“. Как бы то ни было, я этого не сделал, а потом я был очень занят, стреляя в Джоджо, решая, что делать дальше, объясняя Подди, как пользоваться пистолетом, и отправляя ее в путь. Я не думал о бомбе, пока не оказался в нескольких сотнях метров от дома, – и я, конечно же, не захотел возвращаться, даже если бы мог отыскать его в тумане, что сомнительно.
Очевидно, Подди сделала именно это. Вернулась в дом, я имею в виду. Ее нашли позже в тот же день, приблизительно в километре от дома, за пределами зоны полных разрушений, – но ее зацепило взрывом.
С живым детенышем феи в руках – ее тело защитило его; он, кажется, вообще не пострадал.
Вот почему я думаю, что она возвращалась в дом. Я не уверен, что это тот самый детеныш, которого она назвала Ариэлем. Может, она подобрала другого в джунглях.
Но это кажется маловероятным, дикий бы ее исцарапал, а его родители разорвали бы ее на части.
Я думаю, она сразу собиралась спасти этого детеныша и решила мне об этом не говорить. Очередной ее сентиментальный заскок. Она знала, что я буду вынужден убить взрослую, – и она ни словом не возразила. Под могла вести себя разумно, когда это было абсолютно необходимо.
Тогда, взволнованная нашим освобождением, она позабыла взять его с собой, так же как я забыл обезвредить бомбу после того, как она нам была больше не нужна. Поэтому она вернулась за ним.
И потеряла курсограф, так или иначе. По крайней мере, его не нашли на ней или около нее. Ей пришлось нести пистолет, сумочку, детеныша феи и курсограф. Возможно, она уронила его в болото. Должно быть, так и было, потому что у нее было достаточно времени, чтобы вернуться в дом и успеть убраться от него подальше. К этому времени Подди должна была оказаться уже километрах в десяти, так что, скорее всего, она очень быстро потеряла курсограф и потом только ходила по кругу.
Я рассказал обо всем дяде Тому и готов был повторить людям Корпорации, м-ру Кунье и так далее, а потом понести свое наказание. Но дядя велел мне держать рот на замке. Он согласился с тем, что я заслужил наказание и что я действительно крупно облажался – впрочем, как и он сам, да и все остальные. Он был мягок со мной. Жаль, что он не ударил меня.
Мне обидно, что так получилось с Подди. Временами она доставала меня своими попытками командовать и своими нелогичными идеями – но все равно мне жаль ее.
Жаль, что я не умею плакать.
Ее маленький диктофон лежал в сумочке, часть записи удалось восстановить. Хотя в ней не много смысла, она не рассказывает, что делает, а просто что-то бормочет, типа:
„…Там, куда я иду, очень темно. Люди не острова, которые сами по себе. Помни об этом, Кларк. Ох, мне так жаль, что я все испортила, но помни об этом, это важно. Их всех нужно иногда обнимать. Мое плечо – святой Подкейн! Святой Подкейн, ты слышишь? Дядя Том, мама, папа – кто-нибудь меня слышит? Пожалуйста, слушайте, пожалуйста, потому что это важно. Я люблю…“
На этом все обрывается. Так что мы не знаем, кого она любила.
Может быть, всех.
М-р Кунья заставил их задержать „Трезубец“, и теперь мы с дядей Томом снова летим. Детеныш феи все еще жив, и доктор Торланд говорит, что у него нет лучевой болезни. Я называю его Ариэль и, видимо, буду ухаживать за ним долгое время; говорят, феи живут столько же, сколько мы. Он хорошо привыкает к жизни на корабле, но иногда ему становится одиноко, и приходится его брать на руки и обнимать, чтобы он не плакал».

Гражданин Галактики: богач, бедняк, нищий, вор 

Шел 1956-й год, одиннадцатый год сотрудничества Хайнлайна с издательством «Scribner’s». Вчерашние дети, подсевшие на Хайнлайна с «Ракетного корабля „Галилео“», уже скоблили по утрам подбородки и приобщались к пиву и чиксам. Им предстояло поджариться во Вьетнаме и оставить следы рубчатых подошв на лунном пепле. На смену им приходило новое поколение, которому предстояло совершать цифровую революцию и построить постиндустриальное общество в отдельно взятой стране, и даже юный Билл Гейтс уже сучил ножками и пускал молочные пузыри в своей колыбельке.
Хайнлайну же предстояла рутина поиска сюжета, долбежка на машинке и новые дрязги с редакцией детской литературы в лице Алисы Далглиш. Рутины Хайнлайн не любил. И вообще – ему хотелось расти как писателю. В голове его бродили новые схемы и методы (Вирджиния потом убила годы жизни, пытаясь собрать его разрозненные заметки о литературных методах в нечто удобоваримое, но так и не смогла), и кое-что из этих наработок готово было выплеснуться в детский роман. На этот раз он решил отказаться от проверенных методик и не писать роман, укладывающийся в одно-два события из жизни подростка. Постоянные сетования Алисы, что возраст героя закрывает рынок для более старшей (или, наоборот, младшей) аудитории, сыграли свою роль, и Хайнлайн решил написать настоящий роман взросления, который охватит весь диапазон от 10-летнего мальчика до 25-летнего молодого человека. Роман задумывался как откровенно «взрослый», за вычетом темы взаимоотношения полов, естественно. Теоретически, у Хайнлайна должна была получиться универсальная вещь для широкой целевой аудитории, прием, который в постмодернизме назвали двойным кодированием.
А началось все с известной детской считалочки: «Rich man, poor man, beggar man, thief…» 
Полный текст поэтического шедевра:

Rich Man, Poor Man,
Beggar Man, Thief,
Doctor, Lawyer,
Indian Chief.

Даже если вы не родились в Америке, вам наверняка знакома ее первая строчка: «Богач, бедняк…» 
Далее следуют:

Нищий, вор,
Врач, юрист,
Индейский вождь.

В другом варианте вместо юриста (Lawyer) фигурирует торговец (Merchant). В книге, как мы знаем, будет предостаточно вождей, торговцев, юристов и прочих. Но начинается все с богача, бедняка, нищего и вора.
Хайнлайн добавил к считалочке атмосферу «Тысячи и одной ночи» и оставил намек на твеновских «Принца и нищего».
«Наш герой – нищий-вор в большом городе, сирота, которого воспитывает дядюшка Джулс (не родня), возможно, что-то вроде Феджина, наставника Оливера Твиста».
В другой части заметок, впрочем, история начинается с корабля космических торговцев: «Дэйв Девро захвачен космической гвардией, семья распадается, и Дэйва отправляют в (государственную) школу для мальчиков его возраста. Остальная часть книги может быть посвящена его усилиям вырваться оттуда, чтобы вернуть свою семью и снова выйти в космос».
Позднее Хайнлайн скомбинировал два независимых сюжета в один, положив начало полифонии «Гражданина Галактики». Роман был написан за три недели, с 12 ноября по 8 декабря 1956 года. Он занял 238 страниц и составил сто с лишним тысяч слов. 11 декабря Хайнлайн писал своему литагенту: «Он так безобразно растянут, что мне понадобится две или три недели на сокращения. Я надеюсь, что обгрызенный вариант окажется в руках машинистки до Рождества, и тогда я смогу послать Вам экземпляр для возможной продажи в журналы где-то в середине января».
Еще он писал, что хочет сделать журнальную версию немного отличной от детской: «…Хочу на сей раз попробовать слегка улучшить текст, немного сдвинув акценты, по-своему для каждой аудитории».
За время работы над текстом Хайнлайн четырежды менял рабочее название. Предпоследним было «The Chain and the Stars» – «Цепи и звезды». Или «Кандалы и звезды». Как обычно, Хайнлайн запрятал в нем различные двусмысленности. Например, намек на «Звезды и полосы». Хайнлайн заменил его уже в чистовике на более обтекаемого «Гражданина Галактики».
В «Scribner’s» роман внезапно имел оглушительный успех.

8 февраля 1957 года
Лертон Блассингейм – Роберту Э. Хайнлайну
Алиса Далглиш назвала «Гражданина» лучшей историей Роберта на настоящий момент. 
А поскольку секс в романе изначально отсутствовал, придирки редактора свелись к минимуму: добавить ссылку, что бабушка на «Сису» была шокирована неприличными картинками, развешенными в кубриках (на самом деле вполне безобидные пинапы, которые в переводах почему-то сливаются с порнушкой, извлеченной из-под матрасов, в единое целое), убрать неприятие Баслимом государственной религии Джаббалпура и убрать упоминание порнографических журналов, которые торговцы продали чужакам.

28 февраля 1957 года
Лертон Блассингейм – Роберту Э. Хайнлайну
Больше никаких сокращений в «Гражданине», это очень компактная история, из нее больше нечего изымать. Мисс Далглиш хочет только одно очень маленькое сокращение, о государственной религии. 
Однако у Хайнлайна на этот счет было совсем иное мнение, которое он, поначалу согласившись с необходимостью исправлений, не преминул высказать:

29 апреля 1957 года
Роберт Э. Хайнлайн – Алисе Далглиш
Эта государственная религия – порочная штука, она поддерживает рабство, позволяет гладиаторские бои, подает императора как бога или полубога с божественными атрибутами… и что мне прикажете теперь делать? Показать, как старик учит малыша уважать эту религию? 
Написано было вполне корректно. Но Хайнлайн, естественно, не сумел выдержать дипломатический тон и закончил письмо требованием вернуть рукопись и уведомлением о невозможности далее работать с издательством «Скрибнер»:
…У меня никогда не вызывала симпатии политика, ставящая своей задачей ублажение самодовольных лицемерных предрассудков всяких невежд и недоучек, с целью продать побольше книг… 
По счастью, перед отправкой это письмо прочитала Джинни. Она пришла в ужас и убедила его отредактировать наиболее острые моменты. После чего Хайнлайн, как обычно, побежал жаловаться своему другу и литагенту Лертону Блассингейму:

17 мая 1957 года
Роберт Э. Хайнлайн – Лертону Блассингейму
Спасибо за предложение о передаче сюжета на одобрение мисс Далглиш, но мы пробовали это несколько раз, и каждый раз это вызывало неприятности. Она одобряла сюжет, изложенный в синопсисе, но меняла решение, когда видела готовый текст, несмотря на то что я строго придерживался сюжетной линии. Именно по этому поводу мы с ней больше всего собачились по «Красной планете»… которая в итоге оказалась главным бестселлером в ее списке, несмотря на то что я отказался от всех отклонений от одобренного сюжета, на которых она настаивала. Нет, уж если представлять ей на рассмотрение еще одну книгу, то без всякого предварительного ознакомления, пусть либо «да», либо «нет». 
Я знаю, что так и не пояснил, почему две правки, по общему признанию легкие и незначительные, бросили меня в штопор и отняли у меня десять дней работы с большими мучениями. Я не знаю, как мне это объяснить, но это правда. Часть причин можно найти в моей чикагской лекции, которую Вы недавно читали. Я с неизбежностью пишу научную фантастику, руководствуясь единственным принципом – принципом экстраполяции и перемен, – но как только моя вещь попадает к редактору (как в данном случае), ее начинают проверять на соответствие куда более древним принципам, которые гласят, что наша нынешняя культура в высшей степени безупречна и я не должен лезть своими грязными руками ни к одной из ее деталей, которые дороги сердцу любого критика, который может прочитать мою историю. И это дошло до той стадии, когда я уже не могу продолжать. Могу ли я писать по-другому, пока не знаю. Не смогу, пока не вернется нормальное настроение. И я не знаю, как ей сказать, что я, похоже, не смогу выдать ей ту историю, которую она от меня ожидает, – я пробовал шесть или восемь раз, потратил впустую много дней, и все способы, которыми я могу выразить это, кажутся грубыми или неадекватными. Я знаю, что это выглядит глупо, но это правда. 
Чуть позднее он признавался Лертону: «Я чувствую, что мы зашли в тупик с этой ювенильной серией».
Затем депрессия сменялась моментами самоотреченного просветления, и он бросался писать Алисе Далглиш чуть ли не покаянное: «…Вы можете редактировать меня, потому что с этим Вы справляетесь лучше, чем я; другим редакторам я не позволю ничего менять, потому что они не столь хороши. Короче говоря, я хочу продолжать писать книги для ребят, и я хочу писать их для Вас. А если у нас это не получится, я, видимо, не буду их писать ни для кого другого…»
Затем он рвал письма и снова погружался в депрессию.
Между тем журнальная версия романа продвигалась все дальше в сторону производства. Джон Кэмпбелл, по давней традиции, захотел поменять ее название:

5 апреля 1957 года
Джон В. Кэмпбелл-младший – Роберту Хайнлайну
Ты знаешь, Боб, у меня руки чешутся переименовать эту твою историю в «Раба». Торби был рабом на каждом этапе своего пути – включая финальную. Маргарет указала ему на его рабство у вольных торговцев; генерал авиации Смит указывает на его рабство в конце книги. 
Одним заходом дело не ограничилось:

3 мая 1957 года
Джон В. Кэмпбелл-младший – Роберту Хайнлайну
Я не буду менять название на «Раба», но, несмотря на то что в списках «Ежедневного индекса  [научно-фантастических рассказов ]» нет вещей с названием «Гражданин», мне кажется, что «Гражданин Галактики» не столь мощное название, какого заслуживает этот сюжет. Как насчет чего-нибудь типа «Там нет свободы»? Так или иначе, но в названии должна отражаться эта мощная ирония, что Торби свободен в качестве раба последнего нищего и полностью закабален в качестве диспетчера галактической власти. 
Хайнлайн отвечал предельно вежливо:

17 мая 1957 года
Роберт Хайнлайн – Джону В. Кэмпбеллу-младшему
Пожалуйста, не меняй название «Гражданина». Я признаю, что в сюжете есть что-то типа «Там нет свободы»; но это не моя тема, моя основная тема о том, что все создания повсюду ограничены их обстоятельствами, но зрелое создание (то есть «гражданин») готово встречать принуждение с позиции зрелости, не уклоняясь, не сбегая, не выбирая путь наименьшего сопротивления. И это, разумеется, не делает его рабом, хотя может потребовать от него самодисциплины более строгой, чем внешне навязанная дисциплина раба… 
Но самое главное – это то, что книга поступит в продажу под этим названием, и я не хочу, чтобы какой-нибудь клиент купил эту книгу по недоразумению. Если есть необходимость изменить название, поговорите об этом со «Скрибнер» и согласуйте между собой другое название, но оно должно быть единым. Да назовите хоть «Хижиной дяди Тома в небе», если вы оба согласны на подобное. Я же всего лишь хочу играть честно с деньгами покупателей. 
Тогда Джон попросил вставить словосочетание «гражданин Галактики» в текст, чтобы прояснить его использование. На это Хайнлайн согласился.
Он сделал вставку в самом конце книги, в последней сцене. В книжный вариант это исправление не вошло, а журнальный выглядит следующим образом:
«– У меня на завтра назначен званый обед.
– Ничего подобного.
– Но это так, Джим, и теперь я обязан.
– Знаю, – согласился старик, – обязанности есть у всех граждан. Вот что такое гражданин: человек, обремененный обязанностями. И если он не гражданин какой-нибудь зачуханной деревеньки, а как ты – гражданин Галактики,  его обязанности запросто его же и сведут в могилу. Должно быть, лучшие твои деньки пролетели, когда ты был рабом.
– Так оно и было.
– И не сомневался. Но в том, чтобы быть гражданином, есть ведь и свои плюсы, и это куда больше пристало взрослому человеку. Как бы ты ни пытался все провернуть за один день – даже стальному кораблю периодически нужен отдых. Так что бросай-ка живо свои дела.
Торби глянул на стопку бумаг и сказал:
– Хорошо».
Кстати, вы осознаете, что до сих пор читали «детский» вариант «Гражданина Галактики»? Между тем у «взрослого» есть некоторые плюсы, и неплохо было бы эти две версии как-нибудь совместить…
Наконец в 1957 году оба варианта романа нашли своих читателей – всех возрастов. Рецензент из «Galaxy» Флойд Гейл похвалил роман, написав: «Хайнлайн неизменно логичен. И, как всегда, интересен». Вильерс Герсон из «The New York Times» также похвалил роман, заявив, что он лучше, чем девносто девять процентов научно-фантастических произведений, которые выпускают каждый год, несмотря на структурные проблемы и слабую концовку. Алекс Паншин вскользь упомянул его сексуальные аспекты в книге «Heinlein in Dimension», Леон Стовер в своей монографии «Robert A. Heinlein» фактически проигнорировал «Гражданина», Деймон Найт в своей книге «In Search of Wonder» отвел ему несколько страниц, а лаборант iwan-san в отзывах на Фантлабе написал: «По-моему, главный смысл книги в том, что у детей должно быть детство». В этой цитате приведен весь текст отзыва, и я считаю его самым лучшим из всех отзывов на роман, которые я прочитал.
Насколько мне известно, при жизни Хайнлайна роман не пытались экранизировать или превратить в радиопьесу. В нулевых годах по роману были записаны аудиокниги, и это все. «Гражданин Галактики» многими критиками и подавляющей массой читателей считается лучшим «юношеским» романом Хайнлайна, но никаких наград он никогда не получал.
Через три года Джон Браннер написал роман «Работорговцы космоса», и тема космического рабства и галактического гражданства зажила своей собственной жизнью.

С. В. Голд